«Оставайся здесь». Решение было принято мгновенно. С луком и парой стрел в руке Баллиста пробирался сквозь подлесок. Он съехал на заднице вниз по берегу. Высоко держа лук, он перепрыгнул через ручей и прыгнул на противоположный берег.

На краю обрыва он замедлил шаг, осторожно приподнявшись под сенью дерева. Он слышал, как его семья зовёт: «Вернись! Что ты, чёрт возьми, делаешь?» Не обращая на них внимания, он пробирался сквозь кусты, пока не открылся хороший обзор.

Он натянул тетиву, поднял и натянул тетиву одним движением. Из рядов аланов раздался предупредительный крик. Баллиста прицелилась, учла северный ветер – чуть выше и чуть левее – и выстрелила.

Баллиста понимал, что ему следует бежать, но нужно было быть начеку. Двести шагов – очень дальний выстрел – и стрела, казалось, пролетела целую вечность. Насторожившись, воин в великолепных доспехах повернул голову, но не перестал призывать бога своего народа. Стрела вонзилась ему в бедро. Божество отвергло его настойчивость.

Аланы разразились яростным рёвом. Баллиста повернулся и побежал. Страх и торжество окрылили его ноги. Он полетел, словно Гермес, вниз по одному берегу, через воду, и вверх по другому, под надвигающийся грохот нескольких сотен копыт, под вопли негодования, ярости от святотатства.

Баллиста нырнул за дерево. Он согнулся пополам, с трудом набирая воздух в лёгкие. Вульфстан и остальные уже стреляли. Расстояние всё ещё было большим, ветки двигались на пути. Пока что они не попадут во многих. Но стрел было предостаточно. Пусть стреляют. Это давало им хоть какое-то занятие перед лицом натиска, и они чувствовали себя лучше.

«Чёрт возьми, как ты им надоел!» — крикнул Максимус. Теперь он смеялся. «Ты его не убил, заметь, а просто прибил его ногу к седлу».

Аланы гикали, стреляя на ходу. Стрелы падали густым градом, словно зимний снег. Но раскидистые липы давали укрытие наверху, а ниже кустарники немного прикрывали.

Баллиста выровнял дыхание, наложил стрелу на тетиву и выглянул, высматривая цель. Аланы были почти у опушки леса. Справа взбрыкнул пони, получив стрелу в переднюю ногу. Баллиста выбрал цель и выстрелил. Не глядя, он потянулся за другой стрелой, натянул тетиву и выстрелил снова.

Кочевники гнали своих лошадей сквозь колючий подлесок. Исцарапанные и окровавленные, пони брыкались и отказывались идти. Они мешали друг другу. Их численность была против них. Римские стрелы добавляли смятения.

Баллиста послала стрелу глубоко в шею пони. Тот замер на мгновение, а затем упал, словно принесённый в жертву. Всадник соскочил с его спины. Пони сзади врезался в него, отчего тот перевернулся. Пони споткнулся, всадник наполовину застрял у него в шее. Баллиста всадила стрелу ему в бедро. Пони развернулся, лягнув. Копыта задели другое животное, находившееся в бочке. Тот отскочил в сторону и, царапая ногами, с грохотом покатился через берег в реку.

Вдоль всего края, среди острых ежевики, пони-кочевники сталкивались друг с другом, спотыкаясь и падая, а их всадники были бессильны против стихийного хаоса. Лишь немногие спустились с берега на своих ногах, да ещё и с всадником на спине. Баллиста посвятил свои стрелы именно им. Без всякого приказа поступили и другие лучники семьи. Это было похоже на стрельбу по рыбе в бочке. В русле реки пони представляли собой большие, незащищённые, почти неподвижные мишени. Стоит попасть в одного или двух, как они начинали метаться, безнадёжно мешая остальным. Река, покрасневшая от крови, была не просто поэтической фантазией.

Один из аланов – несомненно, герой среди своего народа – сумел уладить весь этот хаос. Словно кентавр, он и его конь вступили на римскую сторону откоса. Когда копыта скребли по склону, а всадник застыл на фоне неба, Баллиста выстрелила ему в грудь. Он упал навзничь. Пони врезался в фургон-лагерь. Казалось почти жалко было погубить такую невероятную храбрость.

Ещё один алани вытянулся над берегом. Этот был пешим. Баллиста выстрелила в него. Стрела попала ему в левое плечо. Он резко развернулся. Затем выпрямился, выхватил меч правой рукой и ринулся вперёд. Баллиста выстрелила ему в живот. Он согнулся пополам, левой рукой обхватив древко. Он стоял на коленях. Каким-то образом он заставил себя снова подняться и сделал ещё один неуверенный шаг вперёд. Он не выронил меч. Баллиста выстрелила в него снова. На этот раз в грудь. Наконец воин упал.

На дальнем конце бойни раздался чистый звук рога, прорезавший звуки напряжения и боли. Аланы, застрявшие в подлеске, начали прорубаться и пробираться наружу. Немногие выжившие в реке бросились обратно на свой берег. Баллиста бесстрастно выстрелил ещё парочке в спину, пока они убегали. У них не было шансов. В подобном бою важно было не количество убитых нападавших, а их воля к борьбе. В каком-то смысле так было всегда.

Вульфстан был измотан, но даже спустя несколько часов возбуждение поддерживало его. Он был воином. Он убил человека. И не одного, а троих, может быть, четверых. Он никогда не забудет чистого, ничем не омраченного удовольствия от своей первой добычи. Аланский пони отказался на краю дальнего берега. Кочевник брыкался, подгоняя его к воде. Крутой, ненадежный на вид склон, запах крови, визг сородичей от боли и горя – всё это заставило пони не желать идти. Алан уже вырисовывался. Вульфстан натянул тетиву. И что-то произошло; что-то очень странное. Его руки кто-то направил. Как будто он делал это раньше, много раз. Как будто Алуит был живым, направляя его руки. Вульфстан выпустил стрелу. Стрела полетела точно и точно. Не было никаких сомнений, что она вонзится Алану прямо в грудь. Кочевник упал, на его лице отразилось возмущенное удивление.

Этот Алан был лишь первым. Остальные были ещё проще. Вульфстан владел луком Алуита так, словно обладал силой взрослого мужчины, словно лук был сделан для него. Теперь Вульфстан был воином. Убийство человека было более великим подвигом, чем убийство кабана или медведя. Если бы он принадлежал к тайфали, вся нечистота, которой он подчинился, была бы смыта кровью людей, которых он убил сегодня днём. Он не был тайфали. Он был англом; возможно, ему суждено было стать герулом. Но теперь он был воином, убийцей людей. Теперь у него были навыки, чтобы отомстить, смыть себя кровью многих, многих людей.

Когда прозвучал рог, аланы отступили от реки. Вскоре после этого они прекратили нападение на караван. Был уже полдень. Они не стали просить перемирия, чтобы забрать своих убитых, и молча уехали. Они разбили главный лагерь примерно в трёх-четырёх милях к югу. Баллиста был прав: и кочевник, и его лошадь устали от тяжёлого путешествия.

Однако не все аланы – а их было, должно быть, около трёхсот или больше – вернулись в свой лагерь. Большой отряд – около сотни человек во главе со вельможей с тамгой, как и раньше, – разбил лагерь в полумиле к северу. И хотя аланы в оставшуюся часть дня больше не предпринимали полномасштабных атак, небольшие отряды продолжали отвлекать противника по всему периметру. Иногда они несли с собой горшки с огнем, из которых зажигали горящие стрелы. Поскольку повозка-лагерь находилась у ручья, опасность серьёзного пожара была невелика. Но всё это лишь усиливало напряжение.

Между отвлекающими вылазками не было отдыха. Под совместным руководством Андоннобалла и Баллисты защитники были очень заняты. Каждый член каравана, даже рабы и слуги, найденные съежившимися на дне повозок, даже старая готская ведьма, были привлечены к работе. Были выкопаны верёвки, и повозки крепко связаны. В качестве дополнительной меры предосторожности каждая из них была закреплена на месте. Меха, шкуры и войлок были натянуты и закреплены между колёсами и поперек щелей, чтобы защитить от стрел и помешать нападающим. Всё скопление было облито водой из ручья, а бочки и котлы, до краев наполненные водой, были расставлены вдоль линии фронта. Весь багаж был с трудом вытащен. Мешки, ящики и бочки были сложены, завершая баррикаду. Тюки с тонкими шёлками, дипломатические подарки римского императора царю герулов, были нагружены амфорами с маринованной рыбой.

На севере, у реки, было не так спокойно. Баллиста велел им привязать верёвки от одной липы к другой. Затем он показал им, как соорудить заграждение из переплетённых колючих кустов, подобное зеребе, которую строили племена Северной Африки. Эта зереба была укреплена разным скарбом и проходила вдоль передовой линии боевого порядка.

Освободившись от импровизированных полевых укреплений, защитники бросились собирать неповреждённые стрелы. Некоторые, возможно, найдут ироничное удовольствие в том, чтобы отправить аланские стрелы обратно.

Темнота не принесла облегчения. Отряды аланов продолжали время от времени подходить к укреплениям. Светила большая луна, почти без облаков. Кочевники были прекрасно видны, их тени скользили по степи, словно чёрные души, сбежавшие из Нифльхейма. Некоторые снова принесли горшки с огнем, зажгли горящие стрелы и послали их по дуге в повозки. Те, кто этого не сделал, были ещё страшнее. Выпущенные по высокой траектории, стремительные чёрные стрелы падали почти вертикально внутри лагеря; их было трудно увидеть, и почти невозможно было предсказать, куда они попадут. Некоторые аланы использовали особые полые наконечники стрел, которые свистели или визжали при падении.

Те, кто был у реки и мог спать, несмотря на аланов, всё равно почти не отдыхали. Баллиста разделил свою команду из шести человек на три вахты. Только двое должны были встать, в то время как остальные четверо оставались на вахте, а время отдыха составляло всего два часа. Вульфстан с Кастрицием первыми освободились от вахты. Маленький римлянин натянул на себя плащ в укрытии одной из лип и почти сразу же захрапел. Продолжающаяся работа над зеребой ничуть его не беспокоила. Вульфстан же был слишком взволнован, чтобы спать. Он убил человека; своего первого человека. Теперь, гораздо позже, некоторое время после полуночи, и когда его следующий период отдыха был отложен, он жалел, что не проявил больше самообладания, жалел, что не закрыл хотя бы глаза.

Вульфстан был рад, что ему не пришлось готовить еду для всех. Максимус ощипал и выпотрошил курицу, которую приобрёл ранее, и поставил её вариться в котле, подвешенном над большим костром, разведённым герулами. Старый Калгакус раздобыл или украл разные мелочи, чтобы добавить в рагу. С сухими, по-армейски, сухарями и терпким вином, было совсем не плохо. Начав есть, Вульфстан понял, что очень голоден. Он даже съел сердцевину яблока, которое ему дали. Калгакус сказал, что они могут съесть большую часть своих запасов сегодня вечером, потому что к концу завтрашнего дня останется меньше живых, нуждающихся в доле. Вульфстан посмотрел на остальных и подумал: «Эх вы, бедные ублюдки, бедные старые ублюдки».

Баллиста, казалось, совсем не отдыхал. Он на время исчез к повозкам. Незадолго до полуночи он вернулся, прихватив две лопаты и две большие вязанки дров. Он разбудил своих людей и тихо отдал им распоряжения. Им надлежало обвязать шлемы, перевязи и ножны тёмными шарфами или тряпками. Им надлежало обмазать доспехи и открытые участки кожи грязью. Украшения на щитах также следовало прикрыть, а если и не снять, то снять. Наконец, если в сапогах попадались гвозди, их следовало заткнуть тряпками.

Когда семь тёмных фигур, от которых несло речной грязью, собрались, Баллиста осмотрел их и затем обрисовал свой замысел. Трое — Кастрийский, Калгак и Тархон — останутся за зеребой. Они должны будут обеспечить прикрытие, если что-то пойдёт не так. Остальные четверо должны переправиться через реку. Сам Баллиста и Максимус должны будут пробраться к краю кустарника и наблюдать за аланами на равнине к северу. Гиппотоус и Вульфстан должны были взять по лопате и вязанке дров. Чтобы максимально затруднить аланам наутро, им следовало вырыть неглубокие ямы в мягкой почве берега реки, воткнуть в дно заострённые Баллистой шесты и прикрыть ловушки хворостом. Они смогут пройти лишь пару коротких участков берега, но всё будет хорошо.

Переправляясь через ручей вчетвером, Вульфстан не испытывал особого страха. Тела аланов, запутавшихся в камышах, не беспокоили его, а журчание воды казалось каким-то уютным. Даже плеск воды не наводил его на мысль, что это предупредит аланов. Затем Баллиста махнул Максимусу и Гиппотосу рукой влево. Вскоре они затерялись в подлеске ниже по течению. Баллиста указал, где Вульфстан должен начать копать. Затем рослый воин поднялся на берег и, не издав ни звука, исчез.

Вульфстан был один. Он пробыл один – судя по звёздам – около часа. Поначалу он не слишком переживал. Но теперь он очень устал, а ночь и одиночество становились всё более угнетающими. Суета мелких ночных животных больше не казалась ему успокаивающей. Игра теней, когда облака мчались по луне, начала предвещать нечто ужасное. Каждый звук в ночи, каждый шлепок, когда крыса или что-то подобное бросалось в воду, заставляли его подпрыгивать. Когда с одного из деревьев раздался крик совы, ему пришлось сдержать желание бежать. Нервы были натянуты и скрипели, словно туго натянутый лук.

Хруст лопаты во влажной земле был невыносимо громким. Аланы были всего в нескольких сотнях шагов; должно быть, до них донесся. Он голыми руками отдёрнул неподатливый корень. Всеотец, как же он устал.

Что-то плескалось позади него, выше по течению, справа. Он заставил себя не обращать на это внимания. Воины – англы или герулы – не вздрагивали от малейшего звука. Все эти степные ручьи были полны рыбы – голавля, пескаря, щуки, – а ещё были эти мышевидные создания: полевки, сурки, всевозможные грызуны.

Вульфстан вбил ещё один кол: тук-тук-тук. Руки были покрыты грязью. Она жгла там, где его порезали шипы. В нос ударил резкий запах прибрежной воды. Он потянулся за веточкой подлеска, которую уже срезал. Слышно было, как он царапал её по свежевырытой яме, аккуратно укладывая.

Снова всплеск позади него. На этот раз было что-то большее: всасывающий звук — звук движения чего-то по воде. Что-то или кто-то двигался к нему по течению.