«Ни голуби, ни вороны», — согласился Максимус.

«Евнухи или нет, — сказал Калгак, — есть ли заложники, которых нужно выкупить, или нет, у вас нет ни малейшей надежды на успех в настоящей миссии. Вам никогда не убедить герулов выступить против их союзников-готов. Они заберут золото императора, пусть и небольшое, а потом перережут нам глотки, превратят наши шкуры в плащи, налучья или что-нибудь в этом роде, и никому в совете нашего великого императора Галлиена будет до этого дела».

«Не обязательно», — сказал Баллиста. «Феликс и Рутилий пострадают на севере, пытаясь заставить гретунгов напасть на их собратьев-готов, а Сабинилл и Зенон не намного лучше справятся на западе, пытаясь заставить карпов, тайфалов и гепидов сражаться с готами».

«Хорошо», — сказал Калгак. «Мы можем утешиться тем, что они так же обречены, как и мы. Целый ряд людей, оказавшихся в императорской немилости, погибли, служа Res Publica. Конечно, у этих ебучих герулов может не быть шанса убить нас — нам нужно пережить натиск меотов и уругунди-готов, прежде чем мы до них доберемся».

Пятеро мужчин, как следует притихшие, погрузились в молчание. Баллиста решил, что Калгак, возможно, прав, но признавать это не имело смысла. Из всех устрашающих императорских поручений, полученных Баллистой от Галлиена и его предшественников, эти приказы вызвали у него самые худшие чувства.

Ветер крепчал, разгоняя густые зелёные волны. Маленький боспорский либурниан устремился вперёд, сверкая двойными рядами вёсел и разбрасывая брызги. Он повернул на юго-восток. Трирема последовала за ним, двигаясь по морю к низкой тёмной земле. Баллиста смотрел на неприглядное зрелище, и в голове его роились мрачные мысли.

Триерарх, невысокий, коренастый центурион с бородой, подошёл к корме. «Почти приехали, Домини». Он обратился по-латыни к Баллисте и Кастрию, посланнику и своему заместителю. «Мы доберёмся до Азары через пару часов». Он улыбнулся. «Порадую вас. Говорят, местные называют это место Конопион — город комаров».

Когда корабль вошёл в один из многочисленных рукавов реки Малые Ромбиты, Гиппофос поразила тишина. Ветер стих. Камыши и осока теснились по обеим сторонам. Вода была чёрной и тяжёлой, блестела в лучах заходящего солнца. Скрип и плеск вёсел, щёлканье и стрекотание насекомых и птиц казались тонкими и несущественными на фоне гнетущей тишины дельты.

Трирема гребла по стеклянному следу либурны, пока обе не пришвартовались кормой к полуразрушенному пирсу у подножия невысокого, заросшего холма. Меоты ждали их с оружием в руках. Отдельные деревянные наблюдательные вышки, мимо которых они прошли, выступающие из воды, очевидно, оповестили о прибытии людей и косяков рыбы. Эти соплеменники принадлежали к племени меотов, называемому тарпеитами: рыбаки на побережье, земледельцы в глубине страны, которые, как говорили, были разбойниками в обеих стихиях. Их было около сотни, грязных, плохо вооруженных, но, очевидно, опасных в своей варварской иррациональности.

Морские пехотинцы на триреме и солдаты вспомогательных войск, сопровождавшие посольство, держались совершенно неподвижно, держа оружие наготове. Всего набралось около сорока римских воинов.

Солнце садилось, но вдали от открытого моря было теплее. Гиппофей отмахивался от насекомых, садившихся на него, и смотрел, как боспорский корабль выкатывает трап, а наварх сходит на берег. Высоко титулованный командующий флотом великого царя Боспора некоторое время беседовал с племенами. Было много жестов. Вооружённые люди на римском судне заскучали, сложили оружие, оперлись на щиты и планшири, переговариваясь шепотом. Гиппофей не расслаблялся. Он не выжил после жизни, полной насилия, будучи разбойником, киликийским вождём, а в последние несколько лет – приезжим в Баллисту, лишь по счастливой случайности. Должность секретаря обычно не предполагала большого насилия, но в семье Баллисты это было почти нормой.

Наконец, разговоры закончились. Некоторые из соплеменников убежали к деревьям, росшим на холме. Наварх жестом пригласил собравшихся на триреме сойти на берег. Глашатай, которого императорские власти приставили к послам в Пантикапее, первым спустился по трапу. Внизу прекон громогласно провозгласил по-латыни: «Легат внеочередной скифский Марк Клодий Баллиста, вир Совершенный, и его заместитель, Гай Аврелий Кастрий, вир Совершенный».

Оба занимали высокие префектуры, что давало им звание Vir Ementissimus. Гиппофей отметил, что их понизили в звании. Прекон сделал это не по собственной инициативе. Но Кастраций был префектом кавалерии при двух претендентах, одним из которых, недолгое время, был сам Баллиста. Римлянам не приходилось отправлять людей высшего ранга в качестве дипломатических послов к варварам, особенно в командировки, из которых они могли не вернуться.

Когда посланники со своей свитой и эскортом из одиннадцати человек спустились к берегу, из толпы тарпетов вышел человек, чуть менее грязный, чем большинство.

«Перикл, сын Алкивиада, — объявил он по-гречески с сильным акцентом. — Пойдем, я проведу тебя во дворец царя».

Гиппотус не позволил себе улыбнуться.

Под предводительством Баллисты они последовали за варваром с нелепо эллинским именем и отчеством по тропе. Под буками было темно, тропа узкая. Идеальное место для засады, подумал Гиппофос. Он незаметно высвободил меч из ножен.

Когда они вышли из леса, ещё не совсем стемнело. Вверх по склону шла лужайка. Её венчал грубый частокол, прорезанный воротами с грубой башенкой.

«Дворец короля», — сказал Гиппофос.

«Сами Золотые Микены, мощная цитадель», — ответил Кастраций.

Двое мужчин улыбнулись, на мгновение объединенные презрением к этому месту, хотя и не более того, если не считать их склонности к насилию.

«Можешь процитировать Гомера», — Гиппотусу удалось выдать удивление.

«Когда я был в Албании в прошлом году, это было ужасное время. Там… было мало людей, с которыми можно было поговорить, и нечего было читать. Я пристрастился к эпической поэзии», — с вызовом закончил Кастраций.

Зал короля тарпеитов был деревянным и крытым соломой. Внутри было темно, освещённое дымящимися факелами. В воздухе витал отчётливый запах тесноты и копчёной рыбы.

Монарх всего, что он обозревал, восседал на грубой деревянной имитации трона римского магистрата из слоновой кости. Имперская бюрократия предоставила послам переводчика с Боспора. Утверждалось, что он говорил на восьми варварских языках. Здесь его знания оказались излишними. Царь говорил по-гречески, на языке дипломатии всего Востока, пусть и неуклюже. Он и Баллиста обменялись тем, что можно было назвать любезностями. После не слишком чопорной паузы царь попросил подарок. Ожидая его, Баллиста вручил ему спату с инкрустированной рукоятью и изящной перевязью для меча. Царь с плохо скрываемой жадностью осмотрел подарок. Выглядя удовлетворённым, он велел устроить пир.

Гиппофоса разместили чуть дальше по коридору, а Тарпеиты – по обе стороны. Тот, что сидел слева, пустился в пространную беседу о рыбалке на отвратительном греческом. Нет на свете места для рыбы лучше, чем озеро Меотида. Лещи; анчоусы, которых было десятки тысяч; учитывая название ромбитов, там, конечно же, водились тюрбо; и, конечно же, лучшие из всех – осётры. Именно здесь весной нерестился тунец. Их миграция была интересной.

Несмотря ни на что, Гиппофос не чувствовал себя несчастным. Последние восемь месяцев выдались тяжёлыми. В сентябре прошлого года семья в спешке покинула Кавказ. Они проделали долгий путь с гор до Фасиса на Эвксинском море. Там они наняли корабль, чтобы добраться до Боспорского царства. Поскольку сезон был поздним, владелец запросил непомерную сумму.

Зимовка в Пантикапее не доставила удовольствия. Достопримечательности города вскоре приелись: меч, которым когда-то кельтский телохранитель расправился с Митридатом Великим, знаменитый бронзовый кувшин, треснувший от холода, обветшалый дворец царей, напоминавший о былой славе, обгоревший храм Аполлона на Акрополе, столь же обветшалые храмы Деметры, Диониса и Кибелы. В этом выродившемся форпосте эллинизма, полисе, где жители одевались как сарматские дикари и зачастую отзывались на варварские имена, не было ничего, что могло бы заменить интеллектуальную жизнь.

В середине зимы Гиппофос никогда не видел такого снега. С северо-запада надвинулась стена облаков. Воздух был забит крупными хлопьями, похожими на перья. Он держался несколько дней, оседал повсюду, залегал так густо, что мог задушить собаку или ребёнка. Когда снег прекратился, стало холоднее; небо стало ясным, неземного жёлтого цвета; всё стало пугающе неподвижным. Затем море замёрзло. Сначала оно было только у берега, но вскоре простиралось до самого горизонта: обширная белая равнина, местами нагромождённая глыбами, поднятыми давлением. В феврале Гиппофос присоединился к Баллисте, переправившись в повозке через пролив в Фанагорию, город на азиатской стороне. Плотно укутавшись, они наблюдали, как люди выкапывают рыбу, застрявшую во льду. Они использовали особый инструмент с острыми зубцами, похожий на трезубец. Все их зимы, должно быть, были такими же суровыми. Некоторые из выловленных ими осетров были размером почти с дельфина.

Размещение в одном из немногих домов, где ещё сохранился работающий гипокауст, стало настоящим спасением. Без горячего воздуха, циркулирующего под полом, Гиппотус был убеждён, что умер бы от холода.

«Пройдя через Босфор, большие косяки следуют за солнцем вокруг Эвксинского моря. У Трапезунда они достигают достаточно больших размеров, чтобы их можно было ловить».

Гиппофей знал, что им здесь не место. Древние сильно переоценили размеры Меотиды. Они могли бы доплыть от Пантикапея до устья Танаиса за долгий день, особенно при юго-восточном ветре. Но в Пантикапее и царь, и его наварх настояли, почти умоляли, чтобы они дважды прервали свой путь: сначала здесь, у тарпеитов, а затем у псессов. Давным-давно цари Боспора правили этими племенами меотов надёжно, гарантируя свой контроль могуществом Рима. Теперь Рескупорид V, потомок Геракла из рода Посейдона через своего сына Эвмолпа, надеялся, что редкий вид императорской триремы и горстки регулярных солдат в сопровождении одного из немногих оставшихся либурнов придаст его претензиям на местную гегемонию хоть каплю правдоподобия.

В Александрии Гиппофос однажды слышал лекцию философа из Музея о власти и силе. Он утверждал, что они различны. Сила поглощалась размещением вооруженных людей. С другой стороны, власть была результатом сложных, возможно, нематериальных, расчетов, которые подчинённый производил относительно последствий невыполнения инструкций. Таким образом, власть могла длиться вечно. Сидя в этом провонявшем рыбой зале, Гиппофос понимал, что философ ошибается. Легионы терпели поражения от рук варваров – император Деций был убит готами, Валериан – пленён персами – или были зажаты в бесконечных гражданских войнах, могущество Рима истощалось, края его империи расползались.

«Теперь, когда они проходят мимо Синопа, они становятся более пригодными для ловли и засолки».

Гиппотус любил рыбу не меньше других. Чёрная, солёная икра, которую он клал на хлеб (он не думал, что у неё есть греческое название), может, и была пищей для бедняков, но была хороша. Однако это словесное преследование тунца от водяной колыбели до могилы становилось невыносимым. Он огляделся, пытаясь отвлечься.

Занятия наукой физиогномики не просто разгоняли скуку. Если практиковать её правильно, она открывала истинную природу окружающих, открывала доступ к их душам. В конечном счёте, она позволяла защититься от пороков зла ещё до того, как их придётся испытать. Гиппофос скользнул взглядом по слуге Калгаку и телохранителю Максимусу: один был слишком уродлив, другой слишком покрыт шрамами для однозначных результатов; возможно, однажды он попытается проанализировать их. Местные жители были слишком погрязли в грязи. Он подавил дрожь при виде двух евнухов.

Он остановился на Кастриции. Гиппофос уже изучал этого маленького офицера, но его восприятие было притуплено жестоким похмельем. Столкнувшись с серьёзным вопросом, персы обсуждали его сначала трезвыми, а потом пьяными. Гиппофос вновь обратился к душе Кастриции.

Маленький офицер сидел напротив. Он разговаривал с молодым воином-тарпетом, который был бы привлекателен, если бы не был таким отвратительно грязным. Их разговор был оживлённым. Гиппотус мог наблюдать за Кастрицей, не опасаясь быть обнаруженным. Его больше не волновало, что его болтливый и помешанный на рыбе сосед сочтёт его грубияном.

Гиппотус пристально посмотрел на Кастрация, опустошив разум, позволив тренировкам взять верх. В этом человеке были и хорошие черты: выпяченная нижняя губа говорила о нежности и любви к благополучию. Но недостатки значительно перевешивали достоинства. Был у него маленький острый носик с тонким кончиком. Он выдавал сильный гнев. Затем был короткий, угловатый подбородок – верный признак смелости, злобы и склонности к убийству, даже к покорению зла. У Кастрации были неожиданно красивые глаза. Ничего искупительного в этом нет. Глаза – врата души, а красивые глаза скрывают то, что там есть, выдают предательство. Взвесив все доказательства с научной точки зрения, Гиппотус был по-прежнему убеждён, что Кастрация – плохой человек, плохой и очень опасный.

Взрыв громкого, неприличного смеха раздался из головы зала. Это был царь. Он наклонился к Баллисте, рыча на неё и похлопывая её по ноге. Царь был пьян. Гиппофос счёл, что Баллиста вряд ли проводит время лучше, чем он сам. Лицо здоровяка-северянина застыло в непроницаемой маске вежливого внимания. За три года службы Баллисте, несмотря на многократное изучение, Гиппофос так и не пришёл к окончательному выводу. Необходимо было учесть все признаки, и они привели к разным, взаимоисключающим результатам. Эллинизированный варвар был сложным персонажем. Его глаза были под тяжёлыми веками, скошенными к уголкам. Мастер-физиогномист Полемон рассудил, что это выдаёт в человеке злодейские замыслы. Однако глаза были тёмно-синими, почти иссиня-чёрными, и сияли, порой словно лучи солнца. Такие глаза свойственны человеку сострадательному и осторожному, а последнее, возможно, доходило до трусости и страха.