Пролог
(Пантикапей, Боспорское царство, весна 263 г. н.э.)
Убийца стоял в пустом дворе, вдыхая воздух и прислушиваясь. Запах угля, далёкий звук металлообработки – ничего подозрительного. Дом, как и все в этом ряду, давно заброшен. И всё же стоило проверить: заброшенные здания привлекали пьяниц, бродяг и – по лицу убийцы скользнула гримаса – влюблённых, которым больше некуда было идти.
Солнце клонилось к великим Западным Воротам, к двойным стенам и рву, которые так и не смогли защитить Пантикапей. Напротив находился акрополь. Там тонкие лучи весеннего солнца освещали маяк, который никто не осмеливался зажигать из-за страха перед кораблями, которые он мог бы привлечь, и храм Аполлона Иатроса, жилище, которое бог-стрелок не пожелал защищать. Перед этими символами нависшей над ним угрозы эллинизма раскинулся обугленный, многократно отремонтированный дворец царя Боспора. Рескупорис V, Любитель Цезаря, Любитель Рима, величал себя Великим Царем, Царем Царей и многим другим. Окружающие кочевники-варвары знали его как Царя-Нищего. Убийца не испытывал ничего, кроме удовольствия от того, что злодеи сами навлекли на себя зло.
Теперь было бы легко просто уйти. Но скоро наступит ночь. Если не предпринять необходимые меры, убийца слишком хорошо знал, что может принести тьма. Самопровозглашённый Пес Богов, Бич Зла, вернулся в дом.
Труп лежал на спине, обнажённый, в прямоугольнике света, образованном дверью. Убийца подошел к кожаной сумке и вытащил кусок верёвки, скальпель, нож с зазубренным лезвием и большой тесак, похожий на те, что используют на мясных рынках. Горький опыт научил его, что эти ужасные вещи необходимы.
Убийца аккуратно разложил инструменты рядом с телом и осмотрел их. Лучше сначала выполнить деликатную работу. Иначе усталость мышц может привести к серьёзному промаху. Не было смысла медлить. Ужасные вещи нужно было сделать. Даже в этом захудалом районе города промедление могло принести открытие.
Взяв скальпель и опустившись на колени над телом, убийца сделал надрез по всей длине левого века. Отточенная сталь легко разрезала рану; сочилась кровь и жидкость. Убийца вдавил большой палец свободной руки в рану, повернул его вокруг и вниз и вытащил глазное яблоко. Оно освободилось с чавкающим звуком. Когда глазное яблоко выскользнуло из глазницы, аккуратный удар скальпеля перерезал зрительный нерв. Хотя кровавый шнур был достаточно длинным, оказалось сложно обвязать скользкий, отвратительный предмет нитью.
Гончая Богов не остановилась, а сразу же продолжила целовать другим глазом. Приближалась ночь, и предстояло многое сделать.
Убийца вырвал оба глаза и привязал их к верёвке, а затем сменил тонкий скальпель на более прочный нож с зазубринами. Последний оказался весьма кстати. Человеческий язык был необычайно прочным, а хрящи, которыми приходилось резать вместе с носом, ушами и пенисом, были очень прочными. Тяжёлый тесак пригодился ему при разделке рук и ног.
Всё было сделано: конечности отрублены, привязаны к верёвке и заправлены под мышки. Убийца устал, весь в крови. Осталось ещё одно. Стоя на четвереньках, опустив голову, Гончая Богов слизнула немного крови с трупа и выплюнула её. Трижды – железный привкус крови, отвратительный во рту, и трижды – рвота.
«Варварство! Боги всевышние, как кто-то мог сделать такое?»
Кедосбий, эренарх Пантикапея, не ответил новобранцу. Вместо этого он оглядел большую, заброшенную комнату. Повсюду валялись осколки амфор, некоторые из которых были недавно разбиты. В углу неопределённой формы куча мешковины и дерева была покрыта пылью. В противоположном углу лежал старый матрас, испачканный неприятными пятнами. Никакой другой мебели, никаких граффити, никакой одежды, инструментов или оружия. Ничего примечательного, кроме ужаса, лежащего на спине у середины пола.
Судья обратил внимание на тело. «Вовсе не варварство. В каком-то смысле, вполне закономерно».
Молодой вахтенный без возражений принял исправление.
Хедосбиос присел у тела. Хорошо хоть погода была ещё холодной, и мух было немного. Он взял одну из ужасно отрубленных ног обеими руками и потянул, размахивая ею из стороны в сторону. То же самое он проделал с рукой. С видом удовлетворения он немного приподнял голову и вытащил из-под неё верёвку. Она затвердела от засохшей крови. Он ловко вытащил части тела из-под подмышек. Они тоже были окровавлены, но под тёмной коркой были склизкие. Отступив, он приказал двум общественным рабам обмыть тело.
Пока либитинарии были заняты, Хедосбий обмыл водой одну из отрубленных рук и внимательно осмотрел её. Он был назначен эренархом всего годом ранее. Он был молод и скрывал своё честолюбие лишь тогда, когда считал, что это ему нужно. С детства, изучая грамоту по «Илиаде», он всегда следовал примеру Ахилла: «Стремись всегда быть лучшим».
Либитинарий отступил. В комнате теперь сильно пахло грязью и кровью. Хедосбиос отдал оторванную руку новобранцу и снова склонился над телом. Его сапоги хлюпали в свежеобразовавшейся жиже. Неважно, только дурак пойдёт на место убийства не в старой одежде. Хедосбиос осмотрел тело от порезанных лодыжек и выше. Он не нашёл ничего интересного ни на конечностях, ни на туловище; мужчина был чисто выбрит. Хедосбиос откинул подбородок и осмотрел багровую бороздку, проходящую вокруг шеи. Затем он раздвинул челюсть и просунул пальцы в кровавые останки рта, осторожно ощупывая их.
Снова встав, он приказал либитинарию перевернуть тело и омыть спину.
«Кто основал этот город?»
Ошеломленный неожиданным вопросом, новобранец на мгновение задумался и ответил: «Милетианцы».
«Нет, до этого, в эпоху героев».
«Брат Медеи, Апсирт. Ему землю подарил скифский царь Агаэт», — с некоей гражданской гордостью сказал мальчик.
Хедосбиос кивнул и присел на корточки. Он всмотрелся в маленькие фиолетовые пятна на спине трупа, пытаясь понять их значение. Затем его пальцы пробежали по нескольким рядам крошечных углублений. При ближайшем рассмотрении оказалось, что они соединены едва заметными белыми линиями.
Имперарх встал и вытер руки о уже испачканные сарматские штаны. «Когда Медея и Ясон украли золотое руно, её отец послал за ними Апсирта. Когда её брат поймал их, они убили его и расчленили тело. Это есть в поэме «Аргонавтика» Аполлония Родосского, хотя я ничего не помню о языке и пенисе».
'Почему?'
«Чтобы остановить демона, преследующего их. Как дух может следовать за кем-то без ног или держать клинок без рук?»
«Нет, Кириос, а почему в реальной жизни?»
«Есть ли разница? Богатые семьи, принадлежащие к евпатридному сословию, ведут свою родословную от Агамемнона или Аякса. Возможно, римляне правы: мы, эллины, слишком много живём прошлым. Чтение слишком большого количества книг может быть опасным».
«Его задушили?» — вежливо спросил новобранец.
«С помощью лигатуры. Он был рабом».
«Грубые, мозолистые руки?»
Хедосбиос улыбнулся. Мальчик был оживлён. «Не совсем; у многих свободных людей есть такие же — у фермеров, грузчиков. Нет, это шрамы от старых побоев на спине и зубы».
«Зубы, Кириос?»
«Рабский хлеб пекут из отходов. Он полон шелухи и песка — он стачивает зубы». Хедосбиос признавал hybris пороком, как в себе, так и в других, но порой парадигма Ахилла брала верх над его стремлением избегать гордыни, которая находила выражение в принижении других.
«Как скажешь, Кириос».
«Сколько рабов пропало без вести или сбежало за последние пару дней?»
«Четверо: девочка, ребенок и двое взрослых мужчин».
«Кому принадлежали эти люди?»
«Одна из них принадлежала Демосфену, сыну Савромата, кузнецу по металлу».
«Занятие, которое оставляет следы на руках».
«Другой принадлежал посланнику Марку Клодию Баллисте. Должен ли я послать гонца, чтобы сообщить ему?»
«Слишком поздно», — сказал Хедосбиос. «Его миссия отплыла сегодня утром».
Молодой человек на страже отвратил зло, зажав большой палец между указательным и средним. «Если боги пожелают, убийца не поплыл с ними. Даже пребывание под одной крышей с убийцей оскверняет, а всем известно, что корабль, на котором плывёшь, терпит бедствие».
Хедосбиос громко рассмеялся. «Не говоря уже о том, что его держат в опасной близости от человека, который любит убивать и имеет пристрастие к расчленению».
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Страна странных народов
(Меотийское озеро и река Танаис, весна 263 г. н.э.)
Он пойдет в страну чужих народов; он испытает добро и зло во всем.
- Вильгельм Рубрукский, Предисловие 2 (ошибочное цитирование Экклезиастика 39.5)
я
«Я не думал, что Полибий побежит», — сказал Баллиста. Высокий северянин говорил по-гречески. Он повернулся и посмотрел на остальных четверых.
Они прислонились к кормовому ограждению большого римского военного корабля. Закутанные в тёмные плащи, громоздкие, с зачехлённым оружием, в кружащейся вокруг пене, они выглядели мрачными предвестниками какого-то пока ещё неопределённого насилия.
Порывистый весенний ветер с юго-запада подгонял попутное море под корабль, гнал его вперёд. Воды Меотийского озера катились, очень зелёные. Небольшая боспорская галера покачивалась в кильватере.
«Он никогда не страдал от недостатка храбрости», — ответил Максим на том же языке. Из-за боли от похмелья после прошлой ночи в Пантикапее телохранитель-гибернец почти зажмурился. В сочетании со шрамом на месте кончика носа это придавало ему крайне отталкивающий вид. «Конечно, в прошлом году, когда готы пришли в Милет и Дидимы, его нельзя было винить, и он не опозорился на Кавказе. После всего этого поездка за выкупом нескольких заложников у герулов не должна вызывать опасений».
Маленький офицер Кастраций откинул капюшон с худого, острого лица. «Выход к морю травы среди кочевников может заставить задуматься любого. Как и все скифы, герулы не похожи на других людей. Несмотря на все их набеги на империю, может не остаться никого в живых, за кого можно было бы потребовать выкуп. Некоторые говорят, что они приносят в жертву пленных, одеваются в их шкуры, используют их черепа как чаши для питья. Выход к герулам должен заставить задуматься любого – даже такого, как я, находящегося под защитой доброго демона».
«Они говорят, что и ослов трахают», — сказал Максимус.
«А говорят, что короли вашего острова трахаются с лошадьми», — ответил Гиппофос. Бритая голова греческого секретаря блестела в слабых лучах солнца. «Всё это чушь. Люди ставят на край света любые странные вещи, какие только пожелают».
«Ну…» Максимус выглядел слегка смущенным.
«Серьёзный культурный человек, — говорил ему Гиппофей, — тот, кто действительно принадлежит к числу пепеидевменов, должен приветствовать перспективу странствий среди кочевников. Не забывайте, что один из семи мудрецов, Анахарсис, был на самом деле скифом».
«Я думал, он покинул палаточный лагерь и переехал в Афины», — сказал Баллиста.
Максимус усмехнулся.
Гиппофос не обратил внимания ни на то, ни на другое. «Для такого исследователя физиогномики, как я, это одновременно и вызов, и возможность. Геродот рассказывает о множестве удивительных народов. У всех будинов пронзительные серые глаза и ярко-рыжие волосы. Есть ещё аргиппеи: лысые от рождения – как мужчины, так и женщины – с курносыми носами и крупными подбородками. Для физиогномиста увидеть душу за такими странными лицами – это было бы настоящим триумфом. Но самые удивительные из всех – герулы».
«Разве ты только что не сказал, что люди верят во всякую чушь о концах света?» — перебил Кастраций. «Геродот также рассказывает о людях с козлиными ногами, целых племенах одноглазых и других, которые на несколько дней каждый год превращаются в волков».
Гиппофос учтиво улыбнулся. «Вы знаете толк в литературе, легат. Люди ошибаются, когда называют вас малообразованным солдатом, вырвавшимся из рядов. Вы превзошли своё происхождение».
Тонкие губы Кастриция были плотно сжаты в его маленьком рту.
«Конечно, — продолжал грек, — большинство подобных вещей могут быть байками и мифами путешественников. Геродот утверждал, что передавал лишь то, что ему рассказывали другие, но не ручался за истинность этих сведений. Тем не менее, общепризнанно, что он был прав, утверждая, что климат и образ жизни формируют характер народа. Море травы не меняется. Не меняются и кочевники».
Пятый, который не говорил и, казалось, не слушал, повернул к борту от моря. Это был поразительно уродливый пожилой человек: редкие пучки волос на большом куполообразном черепе, тонкий, капризный рот. «Если Полибий узнал истинную причину нашего послания, у него были причины бежать». При словах Калгака остальные замолчали. Инстинктивно они оглядели корабль. На триреме было мало места для уединения, особенно если на палубе находились дополнительные тридцать пять пассажиров.
Триерарх и рулевой находились в нескольких шагах от них. Командир горячо беседовал с последним. Рядом никого не было. Если бы матросы на корме говорили тише, их вряд ли бы услышали.
«Кроме нас и двух евнухов, никто не знает», — сказал Баллиста.
Калгакус презрительно фыркнул. «Чёрт», — пробормотал он совершенно отчетливо.
Баллиста вздохнул. С самого детства, проведённого среди англов в северной Германии, Калгак всегда был рядом. Когда Баллисту взяли заложником в Римскую империю, Калгак сопровождал его. Сначала как раб, а затем, после освобождения, старый каледонец заботился о нём – вечно жалуясь, всегда рядом. Будучи терпимым патронусом, Баллиста позволял такую свободу только одному из своих вольноотпущенников. Этот человек заговорил следующим.
«Старый хрыч прав, — сказал Максимус. — Вся лодка знает. Евнухи — как женщины. Любят посплетничать».
«Императоры — глупцы, раз доверяют таким, как они», — вставил Кастраций. «Ни то, ни другое, они противоестественны, чудовищны — как вороны. Даже встретить их — дурная примета, не говоря уже о путешествии на край света с парой».