Росомон Фарас подъехал галопом. Он отдал краткие приказы вознице на сарматском. Кнут взмахнул над волами. Они побежали неуклюже, их огромные подгрудки развевались. Фарас пришпорил коня, направляясь к Андоннобаллу.

«Что это?» — сквозь драпировку показалась изуродованная старая голова Калгака.

«Тревога сзади».

Каледонец наградил его испепеляющим взглядом.

Вульфстан повернулся к водителю. Ему пришлось крикнуть, чтобы его услышали. «Какие проблемы?» — выдавил Вульфстан слова на сарматском.

Возница встал, чтобы удобнее было бить кнутом. Он откинул голову назад. «Много пыли… много всадников… Аланы».

Выехав далеко вперёд, Максимус беспокоился о женщинах и о чувствах герулов к нему. В кольчуге — а теперь все были в боевой экипировке — он обильно потел под палящим солнцем.

У Максимуса не было женщины с той ночи, как они покинули Танаис. Три дня вверх по реке, три дня в ожидании воловьих повозок и лошадей, и это был двадцать первый день в степи. Двадцать семь дней без пахоты. Почти месяц. Он должен был быть готов прыгнуть на что угодно: на одну из этих демониц с красивыми сиськами – к Аиду с нижней частью, похожей на змею, он мог не спускаться вниз и сосредоточиться на том, чтобы не дать ей заговорить – или, может быть, даже на ту отвратительную старую готическую ведьму. Но, что тревожило, он не был так уж отчаян. Он почти привык к воздержанию. Так ли начинается скатывание в импотенцию? Просто привыкаешь к её отсутствию. Он вспомнил, как Баллиста и Деметрий говорили о каком-то древнегреческом писателе, который, когда у него больше не вставало, описывал это как освобождение от жестокого тирана. Максимус не хотел такой свободы.

Где-то далеко сзади раздались какие-то звуки «ип-ип-ип».

Максимус беспокоился, улучшится ли ситуация, когда они доберутся до лагеря Навлобата. Он обнаружил, что не у всех кочевых племён одинаковое отношение к сексу; совсем наоборот. Одно из них – он забыл, какое именно – убьёт тебя, если ты трахнешь их женщин. Но их жёны могут открыть тебе вид на пещеру. Они объясняли это тем, что лучше, когда её видят другие мужчины, но она недосягаема, чем когда она скрыта, но легкодоступна. Мужчины другого племени – некоторые восточные подданные герулов – не возражали против того, чтобы ты спал с их жёнами, если они этого не видели. У аланов, как оказалось, было много жён, но они готовы были выпотрошить тебя, если ты хотя бы взглянешь на них. Теперь же герулы, или, по крайней мере, росомоны среди них – и они говорили об этом совершенно открыто – переняли обычай одного из покорённых ими племён. Как и агафирсы, они теперь делили женщин между собой. Они говорили, что это устраняет ревность; делает их настоящими братьями.

Вопли-вопли-вопли не прекращались.

С истинно степным гостеприимством росомоны не возражали против того, чтобы почётные гости наслаждались их женщинами. Ох, смеясь и пристально глядя на Максимуса, сказал, что всё будет хорошо, если женщины не найдут тебя слишком уродливым. Максимус счёл это заманчивым из уст человека с головой в форме перевёрнутой амфоры. Впрочем, он уже узнал от Андоннобалла, что гостям обычно предлагают рабынь, чьи взгляды на мужскую красоту никого не интересуют.

Максимуса беспокоили не женские отказы. Если предлагать секс практически каждой встречной женщине — а он взял себе за правило делать именно это, — то привыкаешь к высокому проценту отказов. Хотя, конечно, для того, чтобы получить пару раз в день, достаточно было лишь небольшого процента согласившихся. Нет, Максимуса беспокоила практика. Если долго не говорил на каком-то языке, было сложно снова его выучить. Максимус не помнил, чтобы так долго обходился без секса. Будет ли это так же сложно, как, скажем, говорить по-гречески после нескольких месяцев молчания?

Визг раздался ближе, громче, настойчивее. Максимус оглянулся на караван. Повозки двигались гораздо быстрее, вероятно, настолько быстро, насколько могли их тянуть волы. Пыль клубилась. Впереди и сбоку от двух рядов повозок переговаривалась группа всадников. Ещё один или два скакали галопом.

Что-то было не так. Была угроза, которую Максимус не мог заметить.

Прежде чем повернуть и ехать обратно, Максимус машинально огляделся по сторонам. Равнина здесь была пологой, но недостаточной, чтобы скрыть хотя бы одного из этих крупных мышевидных животных, чьи норы были повсюду. Степь была пустынна, если не считать группы из трёх невысоких курганов в паре сотен шагов слева и, примерно в полутора милях впереди на северо-восток, неровной линии тёмных деревьев. Последняя, должно быть, обозначала какой-то скрытый ручей. За деревьями на горизонте поднималась гряда сиреневых облаков, словно далёкая горная цепь в совершенно синем и пустом небе. Развернув коня, Максимус заметил движение среди деревьев. Оно прекратилось прежде, чем он успел сосредоточиться.

Максимус снова осадил коня. Он сделал вид, что смотрит на юго-восток, одновременно пристально наблюдая за деревьями краем глаза. Только листва колыхалась на северном ветру. Раньше такого не было. Движение было ниже, распространялось дальше одного дерева. Оно было слишком сильным для одной из этих мышевидных тварей. Это вполне могла быть дикая лошадь, олень или осёл. Ничто не двигалось, кроме листьев и ветвей. Его конь опустил голову, чтобы пощипать траву. Он снова поднял её. И всё же, ничто не двигалось. Он поскакал обратно к остальным.

Когда Максимус добрался до остальных всадников, он сразу увидел проблему. Уже не скрываемый пылью от их повозок, в трёх-четырёх милях позади показался ещё один высокий столб пыли. Он был одиночным и тянулся прямо вверх, пока ветер не унес его на юг. Опытный глаз мог прочитать его, как гуджа руны. Его подняла небольшая группа быстро движущейся кавалерии. Такое количество пыли означало, что отряд был многочисленным; скорее всего, сотня, а может, и гораздо больше.

«Курганы дают некоторую защиту, но воды там не будет». Андоннобалл возражал против предложения другого герула. Максимус присоединился к кавалькаде. Конное совещание велось быстрой рысью, чтобы не отставать от обоза.

«Ателинг прав, — сказал Ох. — Возможно, пройдёт несколько дней, прежде чем люди Навлобата доберутся до нас. Возможно, нам придётся продержаться до тех пор».

«Мы должны добраться до водотока впереди», — решительно заявил Андоннобаллус. «Используй его как одну сторону лагеря и пусть повозки отходят от него полукругом».

Остальные издали одобрительные звуки.

«Не хочу никого расстраивать, — сказал Максимус, — но могут возникнуть проблемы. Что-то движется в деревьях. Мы можем попасть в засаду».

Звон и скрип сбруи, топот копыт были громкими, пока они ехали, переваривая эту неприятную новость.

Первым заговорил Баллиста: «Я возьму четырёх римских вспомогательных солдат с лошадьми и тех из моей семьи, кто в седле. Мы пойдём вперёд. Возможно, ничего страшного. Если там ловушка, мы её захлопнём. Возможно, нам удастся пробиться к берегу реки. Если нет, вы разместите лагерь на открытом пространстве, а мы отступим к вам».

Андоннобалл и герулы согласились без колебаний. Кочевники развернули коней и помчались обратно к своим местам вокруг каравана. Баллиста объяснил Кастрицию план на латыни и попросил его позвать вспомогательные войска. Маленький римлянин ускакал, крича и подзывая воинов киликийской конницы.

Максимус подтолкнул своего коня слева от Баллисты. Гиппофос уже занял позицию справа. Казалось странным, что Калгака там не было. Тархон шёл следом.

Пока они рысью шли вперёд, Максимус отвязал шлем от одной из рогов седла. Устроившись на голове, он достал из рюкзака за спиной небольшой баклер и крепко закрепил его на левом предплечье. Ему понравился новый щит: он давал некоторую защиту, оставляя левую руку свободной для поводьев или лука. Рядом с ним Баллиста проделал предбоевую процедуру. Левой рукой коснулся кинжала у правого бедра, вытащил его на пару дюймов, резко отвёл назад. Правой рукой коснулся меча у левого бедра, те же движения, затем коснулся лечебного камня, привязанного к ножнам.

«Шлем и щит», — напомнил Максимус Баллисте. Тот кивнул в знак согласия и начал надевать снаряжение. Пальцы Баллисты теребили подбородочный ремень. Максимус ухмыльнулся.

Баллиста всегда нервничал перед боем, всегда нервничал. Однажды, зашнуровывая ботинки, его стошнило от волнения. Максимусу было трудно это понять. Он чувствовал знакомое ощущение в груди, одновременно пустоту и напряжение, и лёгкую дрожь в руках, но это было всего лишь волнение.

Остальные догнали его. Кастриций остановился рядом с Гиппофосом, двое вспомогательных воинов расположились рядом с ним. Баллиста махнул Тархону рукой, держась рядом с Максимусом, а оставшиеся два вспомогательных воина расположились слева от суанца.

Бросив последний взгляд на шеренгу, Баллиста повёл их вперёд, к голове обоза. Он быстрым галопом поскакал к реке.

Баллиста казался воплощением спокойной уверенности. Под шлемом с хохолком хищной птицы его лицо выражало ярость, готовность к бою. Максимус знал, что с Баллистой всё будет в порядке, когда начнётся бой. Он также знал, что теперь Баллиста будет клубком тревог.

Копыта грохотали по сухой равнине, приминая серую полынь и бурый горец. Пока что в ряду деревьев, даже в полумиле от них, не было никакого движения.

Максимус и Баллиста вытянули шеи, чтобы увидеть обоз и то, что было за пылью, поднятой преследователями. Последний был ближе, но всё ещё в паре миль от них. Аланские всадники были уже видны; пока что это была тёмная, неопределённая масса у подножия облака.

«Если ничто их не задержит, повозки достигнут реки как раз перед тем, как их настигнут аланы», — сказал Баллиста. Слова были прекрасно слышны. Он привык, что его слышно на поле боя.

«Если в этом ручье нет ничего, что могло бы их задержать», — сказал Максимус.

«Если там ничего нет».

Из высокой травы вылетела стая куропаток. Одному из киликийских всадников пришлось хлестнуть коня, чтобы тот выпрямился. Деревья по-прежнему не двигались.

Максимус надел костяное кольцо на большой палец правой руки. Он откинул войлочный чехол горитуса, достал изогнутый лук, вложил стрелу в правую часть лука, как это делают кочевники. У всех были луки под рукой. Солдаты были из отряда конных лучников. Максимус подумал, используют ли они натяжение тетивы большим пальцем, как это делают кочевники, и насколько эффективными они будут против кочевников.

Они были примерно в двухстах шагах от укрытия, только начиная расслабляться, когда увидели всадников. Остроконечные шапки, натянутые луки, расшитые туники и штаны, сапоги, длинные мечи на боку – все выехали из леса. Аланы появились там совершенно внезапно, словно призраки.

Они кричали, все оборванные и нескоординированные. Их было меньше двадцати. Ни на ком не было доспехов, над ними не развевались знамёна. Не было явных лидеров.

«Должно быть, это остатки первоначальной засадной группы, – подумал Максимус. – Остальные, должно быть, угнали герульских коней на юг или ушли как гонцы. Теперь оставшиеся попытаются задержать нас достаточно долго, чтобы их более многочисленные сородичи успели нас поймать».

«Столкнитесь с ними врукопашную, разбейте их, заставьте бежать!» — взревел Баллиста. «Мы не должны позволить им добраться до повозок».

Аланы шли вперёд лёгким галопом. Первые стрелы вылетели из их рядов. Римляне ответили. Стрела полетела в Максимуса, обманчиво медленная, затем ужасающе быстрая. Она пролетела на расстоянии одной-двух ладоней: чёрная линия, которую трудно было разглядеть. Максимус натянул тетиву, прицелился и выпустил её. Алан был невредим. Он промахнулся. Проклятье. Он наложил ещё одну. Расстояние быстро сокращалось. Стрелы свистели в воздухе. Справа Гиппофос остановился; его конь захромал. Одного из аланов сбило с коня, словно невидимой рукой. Стрела ударила в горит Максимуса. Боги внизу, слишком близко, чёрт возьми. Тархон исчез. Максимус сильно натянул тетиву, кость, дерево и сухожилия составного лука застонали. Впереди кувыркнулся аланский конь, в трахее у него сверкнуло оперение стрелы. Вот в чём смысл, подумал Максимус. На этот раз он прицелился ниже и отпустил. И снова промахнулся.

Времени больше не было. Максимус засунул лук обратно в горит. Он просунул руку в петлю меча, ощутил влажную от пота кожу рукояти. Она удобно лежала в руке. Двое аланов приближались к нему. Он бросил поводья. Опираясь на колени, он направил коня к кочевнику слева.

Все трое сошлись в одно мгновение; многое произошло одновременно. Странная ясность озарила Максимуса, боевое спокойствие, которое давало ему время и делало его таким убийцей. Он блокировал удар слева сверху вниз своим щитом. Осколок дерева рассек ему щеку, чуть не выбил глаз. Его левое колено ударилось обо что-то твёрдое. Вспышка боли. Другой мужчина тоже застонал от боли. Меч ударил справа. Максимус поймал его на свой клинок, повернул запястье слева направо — вынудил клинок противника вперёд — повернул запястье назад и нанёс удар сверху, перенеся на него большую часть веса. Остриё пронзило тунику, глубоко войдя в плоть под ней. Алан взвыл, выронив собственное оружие. Кровь потемнела на вышивке кочевника на его боку. Он больше не имел значения.

Ухватившись левой рукой за луку седла, Максимус отпрянул. Используя инерцию, он замахнулся над головой, ударив в спину стоявшего слева от него человека. Алан извернулся, вставив свой клинок под удар. Они всё ещё стояли коленом к колену, не имея возможности манёвра. Их мечи сцепились; их кони кружили. У кочевника был длинный сасанидский клинок без рукояти. Максимус отбил руку, цеплявшуюся за его горло. Он заставил меч царапнуть вниз. Лезвие к лезвию, сталь звякнула. За мгновение до того, как его пальцы были порезаны, алан отдернулся. Максимус нырнул внутрь защиты. Меч рассек переднюю часть его туники. Удар был неточным, но достаточным, чтобы он согнулся пополам от боли. Максимус добил его нисходящим рубящим ударом в затылок.

Передышка – аланов поблизости не было. Максимус искал Баллисту. Англ был всего в нескольких корпусах лошади. Он обменивался ударами с кочевником. Максимус поспешил на помощь. Прежде чем он прибыл, алан упал с коня. Кастрий подъехал с двумя помощниками. Тархон карабкался на пони кочевника. Гиппофос был дальше. Он шел пешком, добивая раненого. Он смеялся. Появился третий солдат. Последний исчез. Неподалеку остались лишь пара отставших пони и несколько мертвых аланов. Выжившие кочевники, которых осталось не больше десяти, прорвались сквозь римские ряды и продолжили путь.