«Тупой ублюдок».

«… и они заперли за собой дверь».

«Конечно, они это сделали».

«Когда скиф вышел, у него под плащом что-то было, но он крикнул в храм, что вернется через минуту».

«И», прервал его Калгак, «он вскочил на коня и отвез голову царя его другу».

«Да», — сказал Баллиста.

Калгак прохрипел от удовольствия: «Я думал, ты ненавидишь греческие романы».

«Я не говорил, что верю этой истории. Скорее, она указывает на…»

«Способ ведения дел», — закончил за него предложение Калгакус.

Баллиста кивнула.

«Тебе не нужно было поддаваться мифам греков». Калгак повернул свою куполообразную голову к Баллисте; страдания не улучшили его внешний вид. «Незадолго до наших дней — когда дела римлян уже грозили обернуться катастрофой — император Септимий Север захотел избавиться от человека, которого он назначил Цезарем. Он отправил пятерых послов к Альбину в Галлию. Они просили поговорить с Альбином наедине. Цезарь заподозрил неладное и приказал их арестовать. Были найдены спрятанные ножи. Под пытками они признались, что были фрументариями, которым было приказано убить его».

«Откуда ты это знаешь?» — спросил Баллиста.

«Я был в римской империи столько же, сколько и ты. Просто я не выставляю напоказ свои знания, как ты».

Баллиста с улыбкой принял упрек.

«Ты считаешь, что нас используют как прикрытие для фрументария, чтобы подобраться к Навлобату и убить его», — сказал Калгак.

'Да.'

«А этот фрументарий уже давно прикладывает руку к делу».

В таком виде Баллиста счёл, что это звучит особенно неубедительно. «У некоторых мужчин развивается нездоровая тяга к убийству».

«Ты слишком долго катался на солнце. Убийца — просто сумасшедший».

«Просто сумасшедший?» — спросил Баллиста. «Он убил как минимум троих, если не четверых или пятерых».

«Насколько нам известно, это два раба и евнух; возможно, ещё пара рабов — ни один из них не воин. Он не представляет особой угрозы для таких, как мы».

Баллиста рассмеялся: «Тебе становится лучше; ты всё больше похож на себя прежнего, бессердечного. Скоро ты снова будешь беспокоить вьючных животных».

Калгакус велел своему патронусу трахнуть себя.

Они сидели молча, цепляясь за сидения в трясущейся, покачивающейся повозке. Всё было очень дружелюбно.

«Ателинг», — вошел Вульфстан. — «Впереди крест».

Баллиста пошёл посмотреть. На вершине высокого кургана стоял крест в форме буквы «Т». Даже издалека было видно, что на кресте распят человек.

Баллисте пришлось снова оседлать коня. К тому времени, как он добрался до кургана, у его подножия уже стояло несколько всадников. Они расступились, пропуская его. На кресте был распят пропавший центурион Гордеоний.

Спешившись, Баллиста автоматически стреножил коня. Он поднялся по крутому травянистому склону. Ветер пел в ушах. С вершины открывался вид на мили вокруг. Равнина мерцала в лучах солнца.

Центурион был прибит к перекладине через предплечья. Его лодыжки были прибиты к бокам стойки. Его тело было скрючено, голова свисала вперёд. Он был обнажён, ноги были сломаны, и положение их было нелепым. Всё его тело было покрыто мелкими порезами. Под телом дерево креста было запятнано его кровью и нечистотами.

Баллиста не любила Гордеония, но это был медленный и ужасный способ умереть для любого.

Ужасный способ умереть. Девять дней Всеотец висел на древе жизни, пронзённый копьём. Никто не утешил его. Никто не предложил ему пить. Так он обрёл мудрость мёртвых. Он умер и воскрес: принес себя в жертву себе. Баллиста не знала, как долго просуществовал бог христиан.

Ветер развевал волосы центуриона.

Позади Баллисты кто-то говорил о том, чтобы уничтожить Гордеония.

«Нет», — голос Андоннобалла был твёрдым, — «он остаётся там. Аланы распяли его здесь не только для того, чтобы напугать, но и чтобы задержать нас. Мы продолжаем движение. Они будут близко».

Голова центуриона шевельнулась. Глаза его открылись.

«Боги небесные, он жив!»

Раздался гомон голосов. Мужчины слезали с лошадей и начинали подниматься по склону.

Стрела пролетела на расстоянии ладони от Баллисты и вонзилась в грудь Гордеония.

Андоннобаллус держал свой лук. Он всё ещё сидел в седле.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в траве.

«Он бы не выжил», — сказал Андоннобаллус.

XVI

Это было как раз перед рассветом. Вульфстан сидел на козлах рядом с возницей. Длинный кнут сармата громко щёлкнул над спинами волов, и они навалились всем весом на упряжь. Со стоном повозка тронулась с места, остановилась, а затем тронулась с места.

Позади, в крытом кузове повозки, Калгак выругался. Все остальные — Баллиста, Максимус и Тархон — уже уехали в полумрак, чтобы занять свои посты. Старому каледонцу не понравилось, что вчера гуджа сказал ему продолжать отдыхать. Вынужденное бездействие сделало его ещё более скверным, чем обычно.

Вульфстану хотелось бы покататься верхом. Но после набегов аланов и двух герульских посланников, каждый из которых взял по четыре запасных коня, осталось всего пятнадцать скакунов, и теперь их выделяли только мужчинам боеспособного возраста. Вульфстан выдержал атаку с Баллистой, но знал, что ещё не воин. Он не убил алана. Он никого не убил в бою. Он даже никого не ударил. Но он выжил. Вульфстану не терпелось стать воином. Ещё две зимы, и он будет в том же возрасте, в каком был Баллиста, когда впервые встал в стену щитов их народа и впервые убил человека. Максимус был ещё моложе, всего на зиму старше Вульфстана.

Сидеть спереди было совсем не плохо. Возница немного знал язык Германии — его народ уже несколько лет находился под властью уругунди. Вульфстан уже знал несколько сарматских слов. Они могли общаться. Время от времени они это делали, но в основном сармат молчал. Вульфстан не возражал. У молодого Энгла на одном бедре висел горит, на другом — мужской меч. Ему нужно было представить себе роль, которую ему предстоит сыграть, когда их поймают аланы. И ему нужно было подумать о многом другом.

Вскоре взошло солнце.

Снова и снова на рассвете дня

Я должен оплакивать все свои невзгоды в одиночку.

Яркий свет золотил верхушки травы, но отбрасывал густую тень на каждую впадину и делал границы любых водоёмов неприступными и чёрными. Яркая ясность света заставляла каждый куст полыни, каждое одинокое дерево стоять неподвижно.

Теперь, когда рассвело, они ускорили шаг. Кругом щёлкали кнуты, гремели горшки, скрежетали оси, а прямо за спиной Вульфстана старый каледонец ругался, многословно и крайне скверно.

Вульфстан вспомнил о суровом кресте, который он вчера выставил. Ему было приятно видеть, как центуриона пригвоздили к нему. Особенно хорошо, что он остался жив, хорошо, что он так долго страдал. Гордеоний был жестоким человеком с душой тирана. Достаточно было взглянуть на плачущего, сломленного раба, оставленного центурионом, чтобы понять: его бесконечные тирады против раба были не просто словами. Вульфстан восхищался тем, как Андоннобаллус, не церемонясь, расправился с центурионом. Всеотец, в этих герулах было много достойного восхищения.

Было много других людей – злых, плохих, – которых Вульфстан с удовольствием бы покончил с собой. От жестокого работорговца из Эфеса до византийского купца, капитана из Ольвии, торговцев вдоль рек Борисфен и Висла, вплоть до Свебского моря и лангобардов. Ни для кого из них не было ни быстрой стрелы, ни чистого оружия. Их поступки требовали гораздо худшего; требовали креста – медленной, мучительной смерти в собственной моче и дерьме – или кола, пронзающего их задницы и кишки. Это не будет быстро. Вульфстану потребуются месяцы, а может быть, и годы, чтобы мстить по всей Янтарной дороге.

Повозка попала в колею и сильно качнулась. Вульфстан вытянул руку, чтобы удержаться. Сармат сардонически ухмыльнулся. Сзади Калгак изрыгнул поток повторяющихся ругательств.

Настроение Вульфстана немного улучшилось. Старый Калгакус был к нему добр. То же самое, хотя и не так явно, сделали Максимус и Баллиста. Последний стал бы отличным хранителем сокровищ для воинов англов, если бы норны распорядились иначе. И был Тархон. Суанийец не причинил ему никакого вреда. Он действительно рассмешил Вульфстана: абсурдная, обидчивая напыщенность и странная формальность, с которой Тархон коверкал языки – германский, греческий, латынь и свой родной. Семья не была домом – и никогда им не станет – но это было первое место с тех пор, как пришли лангобарды, где Вульфстан почувствовал себя почти в безопасности.

Он рассмеялся над собой. Чувство почти полной безопасности, когда они мчались по этой бесконечной чуждой пустыне, преследуемые ордой кочевников и преследуемые злобным убийцей, было, должно быть, следствием пережитого им ранее ужаса, а не какой-либо разумной оценки своей относительной безопасности.

И даже в семье не всё было хорошо. Маленький римский офицер с лицом хорька, Кастриций, с его бесконечными рассуждениями о добрых и злых демонах, нервировал. Но он не был настоящей проблемой. Проблема была в этом отвратительном секретаре Гиппотое. В Византии Вульфстан недвусмысленно отослал его, когда акцензус сделал ему отвратительные предложения. Здесь, в Степи, граекулус снова обратился к нему, пусть и более деликатно. Отвергнув эту попытку, Вульфстан постоянно обнаруживал, что Гиппотою смотрит на него. Вероятно, это было как-то связано с его нелепой одержимостью попытками читать по лицам людей, но это сбивало с толку. Многое в бритоголовом греке с бледными глазами сбивало с толку. Вульфстан не прольёт слез, если шальная стрела, аланская или какая-нибудь другая, настигнет Гиппотоя. Как Вульфстан узнал из засады, битва — это хаос; почти всё может произойти незаметно.

Вульфстан провёл рукой по кочевому луку на поясе. Горит был покрыт украшениями. Среди них выделялся личный знак Алуита. Тамга имела форму чего-то вроде греческой буквы «хи» или латинского «X» с завитком наверху. После падения Алуита Андоннобаллус передал горит Вульфстану. Молодой вождь герулов сказал, что это уместно, ведь Алуит научил Вульфстана стрелять с седла.

Алуит был для Вульфстана самым близким другом со времён Бауто, молодого фриза, которого он встретил в рабстве. Бауто заботился о нём; заботился о нём в самые тяжёлые времена. Годом ранее Бауто смыло за борт во время шторма в Эвксинском море. Вульфстан оплакивал и Алуита, и Бауто.

Итак, этот мир с каждым днем становится все беднее,

И проходит; ибо человек не будет мудрым

Прежде чем он переживет свою долю зим

В мире.

Тем не менее, Алуит, с некоторой помощью другого герула Охуса, наконец-то научил Вульфстана овладеть искусством освобождения кочевников. Энгл был почти так же искусен, как Датиус и Аордус, двое бывших рабов, ставших герулами, которые всё ещё ехали с караваном. Как же Вульфстан завидовал им и двум другим рабам, отправившимся на север посланниками. Сразу после засады трое оставшихся росомонов вручили им щиты, которые ознаменовали их свободу: справедливую награду за их храбрость. Как свободные воины-герулы, четверо выгравировали тамги по собственному выбору на маленьких круглых щитах. Какой контраст с Нарциссом, которому Гиппофос обещал свободу, но убил до того, как он её получил. Была бы она дарована, если бы он был жив? И какой контраст с самим собой, участвовавшим в атаке, которая изменила ход событий, но ничего не обещала и ничего не дала.

Сам Вульфстан отдал бы многое – даже глаз, как Всеотец, – чтобы стать Дацием или Аордом. Если Баллиста в конце концов отпустит его на волю, в империи он останется порицаемым вольноотпущенником. Его подчинение, немыслимые вещи, совершённые с ним, будут обсуждаться и высмеиваться. Это навсегда останется несмываемым пятном. Ни один бывший раб-грек или римлянин не сможет стать магистратом или служить в легионах. Никто из них не сможет стать свободным воином, гордо носящим свою тамгу на коне и гербе, как Даций или Аорд.

Самодовольное самодовольство обитателей империи бесило Вульфстана. То, как им нравилось отождествлять весь обитаемый мир с той его частью, которую они тиранили. То, как они делили мир на свою «человечность» и «варварство» всех остальных народов. То, как они понимали все остальные народы через писания, написанные столетиями назад о совершенно разных народах, которым довелось обитать примерно в одной и той же части света. Это ленивое, недалекий образ мышления однажды подведет их. Вульфстан фыркнул. Несмотря на всю их литературно-этнографическую позёрскую позёрство, такие люди, как Гиппофос и Кастрий, или покойный евнух Мастабат, никогда не поймут герулов. Вульфстан сомневался, что они когда-нибудь услышат имена Датия и Аорда, не говоря уже о том, чтобы понять их мотивы.

Алуит сказал, что Вульфстан станет хорошим воином-герулом. Стоит ли ему обратиться к Калгаку? Попросить старого каледонца ходатайствовать перед Баллистой о его освобождении? Если бы его освободили сейчас, здесь, в степи, он мог бы попросить у Андоннобалла разрешения присоединиться к орде Навлобата. Он с радостью согласился бы на повторное рабство, если бы это было необходимо. Он предпочёл бы быть рабом герулов, чем римлян. Среди первых доблесть могла принести истинную свободу и будущее, незапятнанное прошлым. Среди них он мог бы стать правой рукой короля.

Однако такой подход означал отказ от мести. Это означало, что такие люди, как Потамис, торговец у порогов Борисфена, и другие, подобные ему, останутся безнаказанными. А это невозможно. Месть – благородное желание, и не более того. Вульфстан отомстит. А потом он, возможно, подумает о присоединении к герулам.

Ип-ип-ип. Вульфстан теперь различал разные тона герульских криков. Этот был сигналом тревоги.

Ип-ип-ип. Он доносился из тыла двойной колонны. Со своего места в головном фургоне правого ряда Вульфстан ничего не видел. Он высунулся в сторону, держась за одну руку, и трава взметалась под ним. Однако следовавшие за ним фургоны и пыль закрывали ему обзор.