«Кто-нибудь еще?» — спросил Калгакус.

«Никто не имеет значения, кроме Кастрация, который пропал. И центурион тоже», — ответил Максим.

«Пропускать это место — плохо», — сказал Калгакус.

Вульфстан вошёл в крытую часть повозки с едой. Двое других ушли. Вульфстан помог ему поесть, дал ещё вина и мака. Калгакус впал в наркотический полусон.

Когда Калгакус проснулся в следующий раз, Тархон пристально смотрел на него.

«Я очень рад, что ты не умер», — сказал суанианец.

'Я тоже.'

«Если бы ты умер, я бы не смог выплатить свой долг».

— Нет, пожалуй, нет. — Калгак не был уверен, что готов к подобному разговору о суанской чести. Он жестом пригласил Тархона передать ему напиток. — А ты не мог бы открыть занавески?

«Однако, Кириос, даже если ты мертв, я все равно смогу отплатить Баллисте».

— Алани придут снова? — спросил Калгакус.

«Вероятно. Но мы убегаем со скоростью ветра — ну, со скоростью быков. К тому же, длинноголовый Андоннобаллус и кириос Баллиста были очень заняты».

— Хм, — Калгакус издал звук, свидетельствующий о его сомнениях, но Тархон в любом случае должен объяснить.

«Герулы повсюду, как…» — Тархон сказал что-то по-суански. «Как это по-гречески? Кака… что-то».

«Катаскопой», — сказал Калгак. «А кроме разведчиков?»

«Это очень тщательно. Вагоны идут в два ряда: первый и последний готовы развернуться, образуя лагерь. Правильно — лагерь?»

«Да, laager; северное слово, обозначающее лагерь или временное укрепление».

«Хорошо — лагерь. Так или иначе, теперь всего восемь повозок. Припасы едут в двух, а не в трёх, и у солдат — одна, а не две. Другие солдаты едут в той, что с евнухом Амантием, и в другой с… — суанское слово, явно нелестное, — с людьми из штаба, а также по солдату с каждым припасом. Запасные лошади бегут в центре». Тархон ухмыльнулся, гордясь своим пониманием вещей. «Видите, мы отлично подготовлены».

Калгак издал звук, выражавший глубокую тревогу. «Сколько осталось воинов?»

Тархон начал считать на пальцах: «А раненых тоже считать?»

'Нет.'

«И не пропали без вести?»

«Нет, это определенно не пропавший человек».

«Сарматские возницы?»

«Да», — Калгаку было тяжело, даже без боли.

Тархон снова начал считать. «Двадцать четыре».

«Нам конец», — сказал Калгакус.

«Да, мы в полной заднице».

Калгакус откинулся назад, наблюдая, как солнце поднимается над степью. В июне стало жарче. С каждым лёгким толчком плечо и руку пронзала острая боль. Голова тупо ныла.

— Где Баллиста? — сказал Калгакус.

«Я достану его для тебя, Кириос».

Калгакус старался сохранять спокойствие, подавляя боль и пытаясь осмыслить ее.

Баллиста и Максимус забрались в повозку к Тархону.

«Как дела?» — спросил Баллиста.

«Мы изменили направление», — сказал Калгакус.

«Мы направляемся на северо-восток к лагерю Навлобата», — сказал Баллиста.

«Почему сейчас?» — голос Калгака показался ему слабым и раздражённым.

«Потому что он наша единственная чертова надежда», — сказал Максимус.

«Ты имеешь в виду, почему не раньше?» — спросил Баллиста.

Калгакус хмыкнул.

«Почему «Уругунди» высадил нас на южном берегу Танаиса?» — Баллиста сосредоточенно хмурился. — «Почему не на северном берегу, не направиться на северо-восток, а затем пересечь реку выше?»

Максимус и Тархон напустили на себя задумчивый вид, который не смог скрыть их непонимания.

Баллиста продолжил размышлять вслух: «Почему сначала гуджа, а затем Андоннобаллус повели нас на восток, через пастбища, которые оспаривали аланы и герулы?»

Калгакус прохрипел и пробормотал: «Вот это да, чертовски умно».

«Намеренная провокация», — сказал Баллиста. «Они оба хотели, чтобы аланы напали».

«Может быть», — проворчал Калгакус.

«Блядь», — сказал Максимус.

«О да», — бодро вставил Тархон. «Как я и говорил кириосу Калгаку, мы в полном дерьме».

«Почему?» — спросил Баллиста.

Высокий крик — йип-йип-йип — прервал любой ответ. Вульфстан высунул голову из-за тента. «Всадник приближается с юго-востока».

Все выбежали. Калгак слушал, как они садятся в коней, ехав немного впереди.

Через некоторое время — трудно сказать, когда именно он так сильно пострадал, — Калгак перекатился на здоровую левую руку и, с трудом переполз вперёд. Он посмотрел через правое плечо невозмутимого сарматского возницы.

Приближался одинокий всадник. Даже издалека было видно, что его лошадь измотана. Сам же всадник сгорбился в седле.

Небольшая группа всадников ждала сбоку от обоза. Все они смотрели на приближающегося человека, за исключением Баллисты и Андоннобалла, которые смотрели по сторонам, во все стороны.

«Не такой уж и тупой, как некоторые», — сказал себе Калгакус.

«Кастриций, — крикнул Максимус, — ты маленький ублюдок!»

Римлянин остановил своего коня рядом с остальными. Казалось, тот вот-вот упадёт.

«Что случилось?» — спросил Баллиста.

«Я вышел покататься и наткнулся на группу аланских воинов, шедших с юга. Около дюжины из них погнались за мной. Я пошёл на восток. Они преследовали меня — назойливые мерзавцы. Наконец, прошлой ночью мне удалось проскочить мимо них». Под въевшейся пылью лицо Кастриция было бледным.

«Ты ранен», — сказал Баллиста.

«Это пустяк, царапина». Кастриций положил руку на левую ногу. «Духи смерти всё ещё не готовы ко мне». Его маленькое, угловатое лицо расплылось в улыбке. «А теперь мой добрый демон спас не только меня, но и всех вас».

Нарцисс услышал шум снаружи. Он пробрался сквозь заваленный фургон, чтобы посмотреть. Пришло время ужина. В лагере бродила лошадь. Что-то её спугнуло. Не в силах вырваться из окружающего лагеря, она металась, разбрасывая вещи и опрокидывая котлы. Мужчины бежали за ней с криками, усугубляя ситуацию. Другие лошади тоже начали нервничать.

Пусть этим займётся кто-нибудь другой. У Нарцисса были приказы. Он вернулся в пустой фургон, чтобы продолжить разборку разбросанных вещей. Он передвинул тяжёлую кожаную сумку. Из неё выпал свиток папируса. Нарцисса учили быть секретарём. Он развернул первый лист и подошёл к лампе, чтобы почитать. Взяв за пример тебя, Фебос, я буду вспоминать славные деяния людей давних времён, которые двигали на своих ладьях «Арго»… Это была «Аргонавтика» Аполлония Родосского.

Нарцисса осенило воспоминание, а затем и осознание: Мастабат спрашивал об эпической поэзии, об отрицаниях, которые были произнесены, об убийствах и увечьях, которые преследовали караван, о ритуальных увечьях, последовавших за нанесением увечий Апсирту Ясоном в поэме.

Снаружи раздался шум. Нарцисс, не раздумывая, засунул свиток в тунику. Он должен был кому-то рассказать, должен был рассказать Баллисте.

Нарцисс спрыгнул с заднего борта повозки. В лагере всё ещё царил шум.

«Что у тебя там?»

Голос раздался позади Нарцисса. Он обернулся. «Ничего».

«Отдай его мне».

Нарцисс вытащил рулет. «Я просто убирался, выполнял свой долг».

'Конечно.'

Левая рука протянула его.

Когда Нарцисс передал его, правый кулак другого сомкнулся на его горле. Папирус упал на землю. Нарцисс вцепился в руку, душившую его. Он не мог вырваться. Он не мог кричать. Его тащили в темноту за повозкой.

Мужчина схватил его за горло обеими руками. Тьма затмила зрение Нарцисса. Страшное давление усилилось.

«Просто мертвый раб» — были последние слова, которые он услышал.

XV

Тело обнаружил сарматский возница, приехавший по ночным зовам природы. Оно лежало за пределами ряда повозок, но не так далеко, как часовые, патрулировавшие в темноте. Спрятать его не пытались.

В сером свете, предшествовавшем настоящему рассвету, нельзя было терять ни минуты. Факелы шипели и потрескивали. Волов запрягли, лагерь свернули, повозки выстроили в два ряда, разведчиков отправили. Пока всё это происходило, мужчины, подавленные ранним утром, известием о теле и собственными страхами перед грядущим днём, позавтракали, что смогли. На месте, где был найден труп, двое рабов, принадлежавших помощникам, вырыли неглубокую могилу.

Баллиста и трое других остановились, чтобы осмотреть останки Нарцисса. Начинало светать.

«Горло перерезано, а задушено очень тщательно», — сказал Максимус.

«Задушили, а потом перерезали горло», — поправил Баллиста. «Нет смысла душить человека, если ты уже перерезал ему горло».

«Какой смысл был бы в обратном?»

«Убедитесь, что он мертв, а не просто без сознания, или», — Баллиста указал на засохшую кровь в волосах Нарцисса, — «чтобы у вас был клинок, которым вы сможете стереть кровь с головы жертвы: «На его собственной голове».

«И ты говоришь, греки и римляне думают, что это может помешать мертвецу прийти и отомстить?» — Максимус говорил с недоверием к наивным верованиям южан.

«Бедный Нарцисс, — сказал Гиппофос. — Он хорошо мне послужил».

«Хотя, конечно, он уже, на твой взгляд, староват», — сказал Кастраций. «Я думал, таким, как ты, нравятся молодые: пушистые щёчки, подтянутые задницы и всё такое».

Гиппофос не отреагировал. «Я обещал ему свободу после того, как он повёл себя во время нападения аланов. Он был храбрее, чем можно было бы ожидать от раба-секретаря».

«Тебе следует знать», — сказал Кастриций.

Гиппопотам полуобернулся, его рука потянулась к рукояти. «Что ты имеешь в виду?»

Кастраций усмехнулся, его лицо сморщилось от удовольствия, и это веселье было не совсем фальшивым. «Ничего особенного. Он был твоим рабом. Ты был там. Ты должен знать».

Из головы каравана раздался громкий крик, пронзительный визг, который подхватили другие герульские всадники. Обоз был готов к движению.

Баллиста расслабилась. До драки они не дойдут.

Максимус, казалось, ничего не замечал, заворожённый полётом птицы вдали над Степью. Баллиста знала, что это поза.

«Пора идти», — сказал Баллиста. «Этого хватит».

Двое воинов-рабов выбрались из могилы. Они уже сняли с Нарцисса сапоги, пояс и кошелёк. Теперь один из них вынул из кошелька монету и положил её в рот мёртвого раба. Остальные вещи они предложили Гиппотою. Он велел им оставить их себе. Рабы поблагодарили Гиппотоя, затем без церемоний скатили тело Нарцисса в яму и начали засыпать землей. Этого могло быть достаточно, чтобы отпугнуть зверей.

Баллиста взял первую вахту в качестве дозорного на северо-западе. Двое герулов всегда скакали по наиболее вероятным подступам аланов к югу. Кочевники знали степь и умели распознавать знаки. Через четыре часа Максимус выехал ему на смену. Баллиста видел нескольких стервятников, стаю ворон и несколько крупных мышей, которые прятались в норы. Вдали от повозок звенела трава, и изредка кричала невидимая хищная птица. За исключением каравана и нескольких дальних курганов, в море травы не было ни единого следа человека.

Баллиста, наблюдая за происходящим, привязал коня к повозке, расседлал его и забрался в повозку к Калгаку. Старый каледонец выглядел окрепшим, но его характер был ничуть не лучше прежнего.

«Знаете, это двадцатый день с тех пор, как мы покинули реку Танаис», — сказал Баллиста.

Калгакус хмыкнул.

«По моим подсчетам, осталось два дня до июньских ид».

«Дождя не было несколько дней, становится жарче; черт возьми, это могло бы быть лето», — пробормотал Калгакус.

«Я вышла замуж в июне. Помнишь?»

Калгак злобно посмотрел на него.

«Семья Юлии говорила мне, что жениться до июньских ид – к несчастью. Не раньше, чем Тибр унесёт в море нечистоты из храма Весты – так они говорили. Только они выразили это в латинских стихах, очень звучных. Мне потребовались месяцы, чтобы узнать, что это был Овидий».

Калгак по-прежнему не отвечал.

«Брак — это не для всех. Я скучаю по сыновьям. Хочешь поговорить о Ребекке?»

'Нет.'

«Выбор за тобой», — кивнул Баллиста. «Знаешь ли ты, что жена римского жреца, которого называют Фламином Юпитера, не тронет его до окончания июньских ид?»

«Мне было все равно», — сказал Калгакус.

«Нет, и я не мог», — сказал Баллиста.

— У тебя такой взгляд, — Калгакус близоруко посмотрел на него. — О чём ты на самом деле хотел поговорить?

'Ребекка.'

«Кроме нее».

Баллиста мягко улыбнулся своему старому другу. «Помнишь того посланника из Субуры в Арете, который был в посохе; того, которому персидская стрела попала в ключицу?»

«Он медленно умирал», — сказал Калгакус. «Они нашли диск Майлза Аркана фрументария, спрятанный на его теле».

«Да, тот самый».

«Теперь в нашем штате будут фрументарии», — сказал Калгак. «Они всегда есть. Императоры не доверяют людям. Галлиен не доверяет тебе. Ну и что?»

Баллиста вздохнул. Он не хотел, чтобы Калгакус сразу отверг его идею. Раньше, когда он ехал один, она казалась гораздо более правдоподобной. Он решил подойти к ней окольными путями.

«Когда мы были в Антиохии, перед битвой при Цирцезии, я много читал греческого писателя по имени Лукиан, — улыбнулся Баллиста. — Я читал его сатиру «Танец» как раз перед тем, как на меня напали убийцы в пантомимных масках — странное совпадение».

«Вычурный ублюдок», — пробормотал Калгакус совершенно отчетливо.

«Одна из сатир разворачивается здесь, в Степи; ну, или часть ее».

Калгакус позволил своему дыханию со свистом вырваться сквозь зубы.

«Скиф идёт, — сказал Баллиста. — Его кровный друг оскорблён царём Боспора, когда тот просит руки и сердца одной из его дочерей. Поэтому скиф говорит, что принесёт другу голову царя».

«Чепуха», — фыркнул Калгакус.

«Итак, Скиф, — продолжал Баллиста, — добился отправки посольства на Боспор. Они занимались обычными делами: выплатой царём дани, правами выпаса скота, наказанием преступников. Скиф сказал, что у него есть личные дела для обсуждения с царём».

«Полная гребаная греческая чушь». Калгакус не поддавался уговорам.

«В любом случае», — Баллиста понял, что ему придется быстро закончить рассказ, — «скиф уговорил царя пойти с ним в храм одному...»