Баллиста услышал грохот позади себя. Он не видел его. Стрела просвистела мимо его лица. Вульфстан пытался приблизиться слева. Охус отбросил его назад. Герул стоял коленом к колену с Баллистой.

Аланский конь, стоявший перед Баллистой, обнажил меч. Баллиста направил своего коня прямо на кочевника. Животные столкнулись, грудь к груди. От удара Баллиста наполовину вылетел из седла, приподнявшись на шее. Его конь резко остановился. Аланского степного пони отбросило назад, на задние лапы. Его всадник едва держался. Баллиста вскочил в седло, лягнул. Его конь собрался и прыгнул вперёд.

Он нанес удар слева, через шею коня. Другой алани замахнулся на него справа. Баллиста отвёл клинок назад, блокируя удар. Мечи запели, скользя остриём к острию.

Освободилось пространство, и Баллиста освободил себе место. Всадника поблизости не было. Он развернул коня. Тот чувствовал себя хромым на переднюю ногу. Двое аланов окружали Вульфстана с флангов. Молодой Энгл парировал первый удар. Он пригнулся. Второй едва не задел его голову.

Баллиста направил коня в сторону боя. Вульфстан принял ещё один удар меча, но его левый бок был открыт. Сверкнул аланский клинок. Предупреждающий крик Баллисты потонул в шуме.

Откуда ни возьмись, стрела вонзилась в шею алани. Он упал, а его пони побежал дальше.

Охус попятился, стремясь сделать точный выстрел по другому противнику Вульфстана.

Аланы увидели приближающуюся Баллисту и развернули коня на цыпочки. Баллиста нанес удар в голову. Клинок кочевника взмыл вверх. Баллиста изменил угол. Его меч глубоко вонзился в предплечье противника. Мужчина взвыл. Баллиста выхватил оружие и вонзил его в грудь кочевника.

Забрызганный кровью Максимус мчался рядом. Баллиста обогнул коня. Животное клюнуло его. Он не был уверен, что долго продержится; оно было в руках норн. Он выбросил это из головы. Максимус был здесь, как и Вульфстан с Тархоном. Четверо остались одни – Охус исчез, Калгакус пал.

Их окружал полукруг аланов.

«Ближе!» — крикнул Баллиста. «Прорвёмся вместе!»

Когда они выстроились в строй, аланы остановили своих коней. Затем, без всякого сигнала, кочевники развернулись и устремились в редеющую битву.

Охус прискакал галопом.

«Они уходят, — сказал герул. — Они угоняют большую часть нашего стада, но всё равно уходят. Пока всё кончено».

Гиппофос смотрел на дым от костра. Его нижние ярусы были серебристо-серыми, корявыми и массивными, словно ствол древней оливы. Ветер поднял его выше и погнал на юг. Гиппофос всё ещё удивлялся, что дожил до этого момента.

Увидев, как трое аланов скачут к повозке, он вернулся в кузов. Он приказал Нарциссу встать. Мальчик дрожал. Гиппофос сказал ему, что тот хорошо справился с кинжалом. Он поднял с пола аланский меч и вложил его в руки раба. Гиппофос отправил его к заднему проходу, приказав бить любого, кто попытается залезть внутрь. Если он справится, то получит свободу. Нарцисс, спотыкаясь, добрался до своего поста.

Гиппотус пытался сделать то же самое с другим рабом, принадлежавшим центуриону. Это не помогло. Избиваемый лишь съежился, рыдая. Гиппотус изо всех сил пнул его.

Переводчик, пошатываясь, поднялся. Он наложил на руку самодельный жгут. Он чуть не упал, наклонившись за мечом. Гиппофос велел ему найти лук и принести его ему. Запасной горит Гиппофоса лежал где-то в палатке, и он был уверен, что видел другой. Но боги знали, где – вещи были разбросаны повсюду. Внутри было похоже на конец македонской попойки.

Гиппотус занял свою позицию впереди. Он выглянул из-за занавеса. В него полетела стрела. Он отпрянул.

Снаружи доносились звуки боя, вопли аланов и громкий визг герулов. В темноте Гиппофос ждал, пытаясь восстановить дыхание и побороть страх.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем шум стих. Гиппотус снова выглянул. Аланы исчезли.

Гиппофос оказался среди ужасных последствий. Лошади были свободны, некоторые всё ещё бежали; другие были ранены, либо стояли неподвижно, опустив головы, либо хромали. В траве валялись обломки оружия, а стрелы торчали из самых неожиданных мест. И, куда ни глянь, повсюду валялись трупы. Десять человек из каравана погибли: трое воинов вспомогательных войск, двое герулов — Алуит и Берас — и двое их рабов, раб переводчика и два погонщика-сармата. Трое других были тяжело ранены: старый Калгак, ещё один воин вспомогательных войск, и один из римских писцов. Загадочным образом пропали двое мужчин: Кастрий и центурион Гордеоний. Никто не видел их во время боя, и никто не мог вспомнить, где они были до него.

Аланы оставили двенадцать из своих тел на вытоптанной траве. Гиппофос не был брезгливым – совсем наоборот – но наблюдать за тем, как герулы снимают с них скальпы и кожу, было тревожно. Герулы были искусными; их длинные ножи быстро щелкали и резали. Они особенно тщательно следили за татуировками на коже аланов. Андоннобалл заверил его, что татуировки – лучшие трофеи; их ношение гарантировало, что мертвецы не избегнут службы своим убийцам в загробной жизни. Гиппофос знал, что большинство эллинов будут одновременно шокированы и возмущены как поступками, так и верой, но, как везде писал Геродот, обычай – вот что главное. Кто он такой, чтобы судить об их привычках? Изуродованные трупы – отвратительные розово-голубые твари, уже не похожие на людей, – выбрасывали в степь на съедение птицам небесным и зверям степным.

Теперь, на следующий день, их собственные павшие – герулы, римляне и сарматы – были преданы огню. Это не было тщательной и размеренной кремацией Филемуфа. Слишком много было тел, а времени было слишком мало. Но герулов нельзя было винить за подношения: золото, меха, благовония, всевозможные дорогие товары. Гиппофей был впечатлён. Такое пренебрежение к мирским вещам могло позволить сосредоточиться на том, что действительно важно: на душах людей – своих и чужих.

Это был огромный костёр. На его возведение ушёл остаток дня после засады и следующее утро. Две повозки были разобраны, чтобы увеличить его объём. Гиппофос снова был полон восхищения. Он проявил безжалостный прагматизм, обеспечив больше дров и одновременно сократив обоз. В конце концов, теперь им не хватало двух возниц.

В костре было более чем достаточно места, чтобы разместить Алуит и Беруса немного поодаль. Все остальные будут похоронены здесь, где пали. Однако кости двух росомонов должны были быть перенесены в летний лагерь герулов. Андоннобалл сказал, что необходимо провести дополнительные обряды. Везде царят традиции.

Дым поднимался высоко и далеко над равниной. Его было видно за много миль.

«Придут ли они снова?» — задал Баллиста вопрос, о котором думали все выжившие, но никто не задал его.

«Возможно, нет», — сказал Андоннобалл. «У них не было знамен, и ни у кого не было доспехов. Среди них не было ни одного из их знатных всадников. Возможно, это был просто отряд молодых воинов, решивших проявить себя, возможно, даже из аорсов, сирахов или какого-то другого племени, подчинённого аланам. А может быть, это были просто разбойники».

Старший герул, Фарас, покачал своей вытянутой головой. «Не думаю, Ателинг. Они были хорошо информированы. Они знали, в каких повозках везут римские дипломатические дары. Но, более того, они сражались слишком яростно. Бандиты никогда не оставляют двенадцать своих».

Гиппотус знал, что это правда.

«Они могли бы снять свои знамёна и доспехи, надеясь, что мы примем их за шайку разбойников», — продолжал Фарас. «Сафракс, царь аланов, хитёр. Он мог бы надеяться заполучить римское золото и наших коней, а может быть, и убить того, кто победил его в прошлом году у Каспийских ворот, а потом, если ваш… если царь Навлобат пригрозил ему войной, Сафракс сможет отрицать, что это его рук дело».

«Если они придут, в следующий раз мы будем готовы», — сказал Андоннобаллус. «У нас есть пикеты, хорошо организованный лагерь. Завтра мы будем поддерживать надлежащую дисциплину на марше».

Гиппофос заметил то, чего не сказал. В караване осталось всего чуть больше двадцати боеспособных воинов: сами Андоннобалл и Фарас, двое их бывших рабов-герулов, шесть римских вспомогательных войск, восемь сарматских возниц, готский гуджа, а также Баллиста, Максим и сам Гиппофос.

«Сколько времени потребуется двум посланникам, которых ты послал вчера, чтобы достичь лагеря Навлобата?» — спросил Баллиста.

Сразу после отступления аланов, пока подсчитывали и собирали павших, Андоннобалл вручил четырём выжившим рабам-герулам щиты свободы. Двое из них были немедленно отправлены за помощью. Опасаясь окружения, Андоннобалл сначала приказал им ехать в разных направлениях: одному на северо-восток, другому на север.

«До летнего лагеря довольно далеко», — ответил Андоннобаллус.

«Сколько времени пройдет, прежде чем они доберутся туда, и сколько времени пройдет, прежде чем люди Навлобата доберутся до нас?» — настаивал Баллиста.

Андоннобаллус и Фарас переглянулись. Фарас пожал плечами.

«Если они поскачут как можно скорее — а у каждого из них есть по четыре запасных лошади — они, возможно, доберутся туда сегодня к наступлению ночи», — Андоннобаллус остановился.

«И когда нам ждать подмоги?» Баллиста не собиралась отвлекаться.

«Царю Навлобату может потребоваться пара дней, чтобы собрать большой военный отряд. После этого — три дня, чтобы доехать сюда», — улыбнулся Андоннобал. «Но, конечно, мы сами двинемся к ним».

«Как минимум четыре дня, скорее всего, пять, а может быть, даже шесть», — сказал Баллиста. «Если, конечно, ваши люди прорвутся».

«Если им это удастся», — согласился Андоннобаллус.

XIV

Калгакаса топтали и пинали. Копыта опускались так сильно, что земля вздыбилась, бросая его из стороны в сторону. Хуже всего было то, что лошадь наступала ему на правое плечо и руку. Это было сделано совершенно намеренно. Боль была невыносимой. Он закричал. Кто-то поднял его голову. К его губам поднесли флягу. Жидкость хлынула в рот и горло. У неё был неприятный привкус. Он захлебнулся, откашлявшись. Фляга снова оказалась у его губ. Знакомый голос нёс какую-то успокаивающую, но настойчивую чушь. Глотайте, глотайте. Он проглотил эту дрянь. Его голову опустили. Шум, движение и боль отступили. Вернулась тьма.

Они вернулись на Сицилию, в поместье на нижних склонах Этны. Максимус купил коня. Это был крупный гнедой сармат по кличке Акинак. Любой, кроме слабоумного хибернца, понимал, что его невозможно сломить – хитрый, как змея, и свирепый до невероятия. Его даже назвали в честь какого-то восточного оружия. Баллиста держала верёвку, когда Максимус положил ей на спину валик. Ощутив непривычную тяжесть, обезумевшее животное встало на дыбы. Не обращая внимания на боль от туго обмотанной вокруг верхней губы верёвки, оно вырвало деревянную рукоять верёвки из рук Баллисты.

Боль была белой, затем тёмно-красной. В её мраке двигались фигуры. У одного в волосах были кости. Он тихо разговаривал с Баллистой. Это была гуджа. Ещё больше неприятной жидкости у рта Калгакуса. Всё снова ускользнуло.

Каким-то образом хиберниец надел седло на лошадь. Они находились в большом каменном амбаре. Там всегда было прохладно и темно. Сармат стоял, прижав уши и обнажив белки глаз. Конечно, со мной всё будет в порядке. Максимус вскочил ему на спину. Какое-то время ничего не происходило. Отпустил уздечку. Баллиста отпустил её. Лошадь рванула с места. Баллиста отпрыгнула назад через ворота, чтобы не мешать. Встав на дыбы, лошадь рванулась в замкнутом пространстве. Максимус вцепился в неё, как обезьяна.

Лошадь остановилась. Она фыркнула. Максимус ухмыльнулся. Лошадь попятилась к стене. Максимус подтолкнул её вперёд. Лошадь проигнорировала его. Максимус подтолкнул её ещё сильнее. Лошадь встала на дыбы. Максимус вцепился в неё. Лошадь упала назад. Она ударила Максимуса о стену. Тот сполз вниз. Максимус оказался в ловушке: огромный вес лошади прижимал его к грубой каменной кладке.

Лошадь вскочила. Максимус лежал неподвижно. С длинным хлыстом в руке Калгакус спрыгнул с ворот, Баллиста тоже. Совершенно намеренно лошадь пнула лежащего ничком Максимуса – один раз, другой, третий. Затем, не обращая внимания на удары плети, она побежала рысью в дальний конец сарая. Ублюдочное животное, воплощение зла; такое же злое, как любой человек.

Тьма отступила. Боль вернулась: тряска, стук, оглушительный шум. Боги, как же всё это болело. Калгак открыл глаза.

Баллиста склонился над ним. Парень улыбнулся. Он старался не показывать своего беспокойства.

Максимус взглянул на Калгакуса. «Значит, ты не умер». Хиберниец протянул Баллисте несколько монет. Он посмотрел на Калгакуса с глубоким разочарованием. «Я поспорил, что ты умрёшь».

Баллиста помогла Калгакусу немного приподняться и дала ему выпить. Разбавленное вино, и никаких намёков на что-то ещё.

Калгакус был в их повозке. Она мчалась быстрее, чем он мог себе представить. Они подложили под него и вокруг него кучу подушек и пледов, но его всё равно трясло. Движение было мучительным. Его рука была наложена шиной, а плечо стянуто ремнём.

«Сколько времени?» — спросил Калгакус.

«Вот же чёрт», — сказал Максимус. Он протянул Баллисте ещё монет. «Я же говорил, что твои первые слова будут более традиционными: «Где я?»

«Три дня включительно», — сказал Баллиста. «Ты пришёл в себя позже в тот же день. Мы дали тебе мак и много выпивки, держали тебя почти без сознания весь вчерашний день».

«Моя рука?»

«Сломано. Гуджа его вправил. Он тоже недоволен твоим плечом».

«Я тоже».

«Ты помнишь, что случилось?» — спросил Максимус.

«Конечно, я, блядь, помню. Меня похоронила лошадь».

«Вообще-то нет, — сказал Максимус. — Ты прыгнул ровно. Просто неудачно упал, сломал руку и вырубился; всё очень неуклюже».

«Вульфстан?» — спросил Калгакус.

«Ладно», — сказал Баллиста. «Он приготовил тебе еду, подогревал её на жаровне и чуть не поджёг повозку».

«Куриный суп, он, конечно, вкуснее, чем тот, что приготовила твоя мама», — вставил Максимус.