Конечно, отчасти дело было в том, что Максимус был в большом долгу перед Баллистой. Энгл выкупил его у гладиаторского отряда. Большинство сочло бы это бесценным даром. Но дело было не только в этом. Максимус не возражал против того, чтобы сражаться как гладиатор. На самом деле, он наслаждался аплодисментами толпы. Убийство людей на арене, на поле боя – какая разница? Он убивал людей в самых разных, самых странных местах. Его мысли обратились к огромному акведуку за пределами Немауса в Галлии. Мерзко, слишком далеко для этого парня.

Это не имело никакого отношения к арене или чему-то подобному. Долг возник совсем недавно. Он тянется ещё из Африки. Баллиста спасла ему жизнь. Максимус до сих пор чётко помнил этот момент: он падает на мраморный пол, меч выскальзывает из рук – с тех пор он всегда цеплял его за запястье – свирепое загорелое лицо, поднятый меч и Баллиста, зарубающая человека.

Максимус поклялся, что не отдаст свою свободу, пока не вернёт долг Баллисте. И всё же он принял отпущение на волю на сгоревшем склоне холма среди остатков разгромленной армии. Все они думали, что умрут. Но это ничего не изменило. Они не умерли, и долг всё ещё существовал. Однажды Максимус расплатится с Баллистой. Они были связаны друг с другом, и, по правде говоря, Максимус любил этого человека. Всё было так просто.

Они ехали втроём, а суанский тархон шёл следом. Они были далеко к северу от пыли и шума колонны. Юные Вульфстан и Охус были ещё дальше. Герулы всё ещё пытались помочь Вульфстану освоить кочевническое притяжение скачущего коня. Охус теперь брал на себя управление, когда Алуит требовался в другом месте. Степь простиралась вокруг. Здесь она была не такой ровной. Дул ветер. Трава колыхалась волнами. Цветы сверкали на тёмно-зелёной поверхности. Степь казалась океаном, когда её освещало солнце, но буря уже разгоралась.

Баллиста и Калгакус твердили об убийствах одно и то же.

— Это был безумец-одиночка, — сказал Калгакус.

«Если бы я был на твоем месте, я бы не был так уверен», — вставил Максимус.

«Больше никаких демонов», — сказал Баллиста.

«Да, демонов полно. Это не только ваши демоны-самцы, трахающие ужасных готических ведьм. Гиппофос рассказывал мне о кочевниках. Они происходят от Геракла, который совокупился с демоницей где-то в степи. И её родственники всё ещё здесь. Ты едешь по дороге, посреди нигде, и вот красавица. Она показывает тебе свои сиськи — ну да, они такие. Она тебя возбуждает. Ты спрыгиваешь с коня, готовый прыгнуть на неё. И что же ты находишь? Не тёплую дельту, готовую к пахоте, о нет. Ниже пояса эти демоны — змеи. И они раздавливают тебя насмерть. Твоё тело начинает разлагаться в одно мгновение».

Калгакус закатил глаза в комическом раздражении.

«Я слышал, что то же самое часто происходит в Ливии», — прокомментировал Баллиста.

«Гиппотус, может быть, и не в себе, но он, несомненно, обладает выдающимися познаниями», — сказал Максимус.

«Эти убийства – дело рук безумца, – обратился каледонец к Баллисте. – Ты говоришь, что всё это есть в каких-то древнегреческих книгах, но только безумец способен на такие увечья в реальности».

«Кто?» — спросил Баллиста.

«Среди наших попутчиков, вероятно, полно безумцев», — сказал Калгакус. «Этот гуджа, с костями в волосах, всё время бормочет заклинания и утверждает, что разговаривает с потусторонним миром. Кстати, с ним ещё и отвратительный халиурунна».

«Она выглядит слишком старой и слабой для того, чтобы душить и закалывать взрослых мужчин, даже если это всего лишь евнухи и рабы», — сказал Максимус. «А сколько усилий нужно потратить на их разделку потом».

«Если она действительно ведьма, возможно, она обратится за помощью к одному из твоих бесчисленных демонов», — ответил Калгак. «А как насчёт этого центуриона Гордеония? Мерзкая тварь, и он люто ненавидит рабов и евнухов».

«Мы ничего не знаем о переводчике Биомасосе, гаруспике Порсенне или ком-либо из официальных лиц», — сказал Баллиста. «То же самое касается и вспомогательных войск. Кроме того, несомненно, что среди обеих групп есть несколько фрументариев».

«Это может быть Гиппофос», — сказал Максимус. «Вечно заглядывает тебе в лицо, твердит, что видит души людей. Или Кастраций — не поймите меня неправильно, он многое пережил вместе с нами — но вся эта чушь о добром демоне на его плече, отпугивающем духов смерти. И кто знает, что с ним случилось в Албании? Если хочешь знать, они оба безумны друг друга; безумны, как последователь Вакха, Кибелы или кого там ещё, кто отрезал себе яйца».

«Они оба читают много книг», — признал Калгакус.

«Готы считают, что чтение книг, образно говоря, лишает мужества, — сказал Баллиста. — Возможно, они правы».

Что-то привлекло внимание Максимуса: неожиданное движение где-то на юге, за пылью повозок.

«Кастраций и Гиппофос изменились, стали более странными с тех пор, как мы были на Кавказе», — продолжил Баллиста.

И вот снова: крошечные чёрные силуэты поднимаются из ряда деревьев у одного из скрытых водотоков. Десять, двадцать из них – больше – движутся на север.

«Вон там», — указал Максимус.

Калгак близоруко прищурился. Но Баллиста их увидел. Тархон тоже их увидел. Он потопал к остальным.

Сорок или больше всадников стремительно скакали к каравану.

Гиппофос ехал впереди каравана вместе с четырьмя герулами. Кочевники разговаривали мало, а если и говорили, то на языке Германии. Гиппофос не возражал. Двое из них, Андоннобалл и Берус, говорили по-гречески. Он обменивался с ними редкими фразами, но большую часть времени предпочитал ехать молча.

Длинная колонна тянулась позади. Впереди шла повозка готского священника, остальные девять, выстроившись гуськом, следовали за ней. Табун лошадей герулов, запасных скакунов и вьючных животных почти терялся в пыли позади. Рабы кочевников скакали вокруг, подгоняя лошадей.

Гиппотою нравилась степь. Узоры, оставленные сильным ветром на траве, радовали его. Облака бежали на юг. Огромное небо было переливалось оттенками синевы, словно тончайшая резьба по стеклу, где искусный мастер вырезал слои. В степных просторах царила свобода. Здесь было место, где человек мог быть тем, кем хотел. Герулы, возможно, были почти полной противоположностью эллинской гражданской жизни, но в них было что-то странно притягательное. Они предлагали возможности. Да, ими правил царь – и, судя по тому, что он слышал, Навлобат пытался стать тираном, – но в то же время у них всё ещё было что-то от грубой, варварской демократии. Очевидно, люди могли говорить, что думали. Гиппотою нравилось, что человек может возвыситься благодаря своим заслугам. Один из вождей Навлобата был греческим рабом в Трапезунде. Человек достигал среди них положения благодаря своим военным подвигам и словам в совете. За исключением росомонов, происхождение не имело значения, как и, по-видимому, богатство. В отличие от империи, прошлое человека не тяготило его. Гиппотоус считал, что мог бы преуспеть среди них. Он не был связан с Баллистой навсегда. Баллиста, казалось, всё меньше нуждалась в нём как в акцензусе. Судя по тому, как развивались события, ему, возможно, вскоре придётся покинуть семью северянина.

Коростель взлетел перед его лошадью. Попутный ветер взъерошил перья птицы, придав ей размеры и вид испуганной курицы.

Один из герулов — Алуит — крикнул, его голос был настойчивым. Гиппотус посмотрел на юг, куда он указывал. Всадники, человек пятьдесят или больше, на маленьких степных пони. Должно быть, аланы. Они были больше чем в полумиле от нас, но быстро приближались.

Андоннобаллус прервал гортанный говор герулов. Он отдал то, что должно было быть приказом. Алуит развернул коня и направился к головному фургону. Андоннобаллус ещё немного поговорил. Фарас и Берус помчались в хвост колонны. Они держались дальнего края от приближающихся аланов.

Андоннобалл уже собирался уходить, когда вспомнил о Гиппотое. «Аланы охотятся за вашим римским золотом и нашими лошадьми. Мы собираемся окружить повозки. Вам следует выбрать место для боя». Он заговорил по-гречески. Он ухмыльнулся. «Постарайся остаться в живых». Он пришпорил коня и поскакал вслед за Алуитом.

Гиппофос раздумывал, что делать. Он развернул коня. Баллисты и остальных на севере не было видно. Куда, чёрт возьми, они подевались? Первая повозка поворачивала. Сарматский возница бил кнутом; волы перешли на бег. Аланы были ещё далеко. Гиппофос теперь ясно их видел. Рослые всадники на маленьких лошадях – казалось, они были слишком тяжелы. Это выглядело бы забавно, если бы не были такими опасными. Все они были без доспехов. Над ними не развевались знамена. Они разделялись. Самая большая группа – двадцать или тридцать человек – направлялась к хвосту обоза и табуну герулов. Другая, поменьше, целилась в центр колонны. Последняя группа, около дюжины человек, собиралась обойти фронт. Они шли прямо на Гиппофоса.

Что делать? Гиппофос подумывал уехать на север. Если аланы просто охотились за добычей, они, возможно, не станут его преследовать. Но тогда он останется один в степи. Он не был к этому готов. И он хотел произвести впечатление на герулов. Они могли ему пригодиться. Его собственные вещи были в последней повозке. Его книги – драгоценный экземпляр Полемона – и доспехи, его деньги и его раб Нарцисс; он не собирался отдавать их кочевникам. Он натянул поводья и пустил коня галопом по следам Фараса и Бера.

Гиппотус перерезал передовой фургон. С первого взгляда стало ясно, что круг не будет замкнут вовремя. Аланы доберутся до него через несколько мгновений. Он слышал их вопли.

Проезжая мимо третьей и четвёртой повозок, Гиппофос заметил выглядывающих из них римских вспомогательных солдат. Они выглядели озадаченными. Боги внизу, ему нужно что-то предпринять. Он направил коня рядом.

«Где твой сотник?»

Солдаты непонимающе посмотрели на него.

«Где Гордеоний?» На этот раз он не забыл спросить на латыни, языке армии.

«Понятия не имею, Доминус».

Гиппофос выругался. Что ему делать? Чёрт. Он ругался, как последний плебей. Жизнь главаря банды подсказывала ему, что им всем нужно просто бежать. Может, пожертвовать кем-нибудь, чтобы остальные смогли уйти. У него не было настоящего опыта командования войсками в бою. Второстепенные войска выжидающе смотрели на него. Что же сделает Баллиста?

«Вы, ребята в первой повозке, охраняйте золото в повозке легата, которая идёт впереди вас!» — Ему пришлось прокричать, чтобы его услышали. «Остальные, следуйте за мной!»

Солдаты выглядели нерешительными.

«Сейчас!» — взревел Гиппотус.

Солдаты вспомогательных войск вываливались из движущихся повозок, падая, спотыкаясь, роняя оружие, их дисциплина была позором.

'Подписывайтесь на меня!'

Гиппотус снова двинулся в тыл. Он шёл медленным галопом, стараясь дать пятерым пешим солдатам возможность не отставать. Он оглянулся. Они бежали, но всё равно отставали.

Аланы достигли тыла каравана. Среди табуна лошадей шла драка. Двое герулов и их шестеро рабов уступали противнику численностью как минимум втрое. Лошади ревели, несясь во все стороны. Густая пелена пыли клубилась над хаосом. Чуть ближе некоторые аланы толпились у задней части повозок. Гиппотус уперся пятками. Если повезёт, вспомогательные войска последуют за ним в бой.

Сарматский возница повозки Гиппофоя стоял на козлах, широко расставив ноги. Он яростно орудовал кнутом, хлеща по спинам волов и цепляясь за свирепую, узловатую шкуру быка, которая змеилась в сторону любого аланского всадника, подобравшегося слишком близко. Но он не мог прикрыть заднюю часть повозки. Там ехали двое аланов, один из которых вёл лошадь без всадника.

Гиппотус развернул коня так, чтобы тот поехал рядом с повозкой. Он приподнялся за два рога спереди седла и уперся левым сапогом в ближний. Его конь бежал лёгким галопом, чтобы не отставать от повозки, но очевидная опасность попасть под колёса создавала впечатление, что скорость его лошади больше. Гиппотус проверил, не зацепились ли его меч и оружие за седло. Он приготовился прыгнуть. Позади раздался взрыв улюлюканья. Мимо его головы пролетела стрела. Он почувствовал ветер от её пролёта и прыгнул.

Гиппотус совершенно не рассчитал время. Его голени стукнулись о борт повозки. Его отбросило головой вперед на козлы, и он столкнулся с возницей. Ощущение было такое, будто он врезался в дерево. Гиппотус отскочил. Руки его дергались, ногти царапали дерево, он сползал лицом вниз с повозки.

Чья-то рука схватила его за плечо. Его втащили на козлы. Держась изо всех сил, он с трудом поднялся на ноги. Повозка тряслась и подпрыгивала, как бешеная. Гиппотус хотел поблагодарить сармата. Но возница что-то пробурчал и мотнул головой в сторону закрытого кузова. Сквозь грохот и визг Гиппотус услышал крики.

Сармат взмахнул длинным кнутом, когда один из аланов наступал сзади. Всадник пригнулся и натянул поводья. Он потянулся за луком.

Всё ещё держась за одну из стоек, Гиппофос выхватил меч. Он откинул войлочную завесу правой рукой и шагнул в шатер.

Глазам его потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку. Он держал клинок перед собой. Раздавались рыдания, крики, лязг стали.

Двое рабов, одним из которых был Нарцисс, съежились слева от него. Они плакали, подняв руки в тщетной мольбе.

Спиной к Гиппотою стояла ещё одна фигура. Это был переводчик Биомасос. Он был вооружён мечом и отчаянно отражал атаку алана. На полу позади кочевника лежало тело. Пахло кровью, едким запахом мочи и страха.

Гиппотус бросился на помощь переводчику. Он двинулся вправо. Пол повозки вздыбился под его ногами, и он пошатнулся вперёд.

Алан сделал выпад. Остриё его меча было направлено в грудь Гиппопота. Заскребя сапогами в поисках опоры, Гиппопотам преградил путь собственным мечом. Полетели искры. Алан подхватил оружие, восстановил равновесие, готовясь к новому удару.

Несколько мгновений трое мужчин стояли, покачиваясь, словно застыв. Кастрюли, сковородки и всякая всячина гремели и катались по тёмному помещению.