«Возможно, вы двое забыли, но нас прокляла жрица Гекаты, — сказал Максимус. — Пифонисса призвала из подземного мира эту тёмную богиню и всех её тварей и натравила на нас».

«И ты боишься, что она натравит на нас эмпусу, одного из этих мерзких оборотней, которыми пугают маленьких детей. Помню, Деметрий однажды в Месопотамии принял человека за человека — это напугало маленького грека». Веселье Калгака переросло в приступ кашля.

«Вообще-то, я больше думал о Добрых. Собачьи головы, змеи вместо волос, угольно-чёрные тела и налитые кровью глаза; с ними лучше не встречаться. Любой дурак знает, что эвмениды неумолимы».

Баллиста заметил, что даже Калгак тайком просовывал большой палец между указательными, чтобы отвратить зло. Проживи достаточно долго в Римской империи, и, казалось, даже каледонец немного эллинизировался.

«Кто-то другой был в моих мыслях, — сказал Баллиста. — Ну… в моих снах, на самом деле — старый Мамурра».

«Это не твоя вина», — молниеносно ответил Максимус.

«Да, тебе пришлось это сделать», — согласился Калгакус.

Они оба слишком быстро оправдались. Троица ехала в слегка неловком молчании. С севера надвигались облака. Высоко над караваном, повинуясь ветру, парил неизбежный стервятник. Ниже кружила пара грачей. Степь впереди была уже не такой ровной, начав слегка покачиваться.

«Как вы думаете, он мог бы выжить?» — спросил Баллиста.

«Нет, — сказал Калгак. — Если бы обрушение туннеля не убило его, персы бы его добили».

«Никаких шансов. Насколько нам известно, он был мёртв ещё до того, как обрушился туннель».

«Если бы он вышел, он бы обвинил меня», — сказал Баллиста.

«Нет абсолютно никакой возможности, что он выжил», — сказал Максимус. «Человек не может быть более мёртвым».

«Никто там не дал бы ему ни одного обола за паромщика», — сказал Баллиста.

«В таком случае, как, думаю, считают ваши греки и римляне, он бы просто провёл целую вечность в ожидании на берегу реки Стикс, — Максимус размахивал руками, подчёркивая свою мысль. — Чтобы он не бродил по этим пустым лугам, рубя людей, которых никогда не встречал».

«Чёрт, вы двое такие же плохие, как и друг друга», — проворчал Калгакус. «Вы оба тупые дети, выдумываете всякие штуки, чтобы напугать себя. Просто мы такие. Эта богом забытая дыра с бесконечной травой не похожа ни на что, что мы знали, и она терзает наши умы».

«Ну», сказал Максимус, «это и еще два мертвых, ужасно изуродованных трупа».

«Я все еще думаю, что их может быть три или четыре», — сказал Баллиста.

— Кто-то идет, — сказал Калгакус.

Из ряда повозок выехал герул. Это был Андоннобаллус. Он выглядел очень серьёзным.

«Дернхельм, сын Исангрима, у меня есть просьба об одолжении, — герул приложил ладонь правой руки ко лбу. — Это от имени моего брата Филемута».

Баллиста проснулась от стука топоров, рубящих дрова. Герулы и их рабы на волах тащили брёвна с берегов небольшой реки. Сарматские погонщики были отправлены на помощь. Животные ревели, когда кнуты хлестали их по спинам.

Костёр быстро разгорался. Каркас уже был собран, платформа и пандус установлены. Теперь добавляли обрезанные ветки, облитые маслом и другими горючими веществами.

Баллиста смотрела и думала о старости, немощи и смерти.

… Сегодня и завтра

Ты будешь в расцвете сил, но скоро умрёшь.

В бою или в постели; в огне или в воде,

Грозные стихии обнимут тебя,

Или ты погибнешь от сверкающего лезвия меча,

Или полет стрелы, или страшная старость;

Тогда ваши глаза, когда-то яркие, покроются пеленой;

Слишком скоро, о воин, смерть уничтожит тебя.

Если бы норны подарили ему такую долгую жизнь, что увидел бы его затуманенный взор в старости? Он с нежностью подумал о вилле в Тавромении. Он представил себя сидящим на скамейке в саду у ворот, под тенью фруктового дерева, защищающего его от сицилийского солнца. Рядом с ним были Исангрим и Дернхельм, взрослые, высокие и стройные. Их золотистые волосы сияли в тени. Внизу раскинулся залив Наксос. Возможно, у их ног играли сыновья.

Едва идиллия воцарилась в его сознании, как её сменил другой образ. Он увидел себя восседающим на огромном троне в высоком чертоге отца. Дым от огня стелился под карнизами. Его воины пировали и пили на скамьях; на их руках сверкали кольца, которые он им подарил. Бард пел о его деде Старкаде, обо всех военачальниках англов, вплоть до самого Сероглазого Всеотца, Одина.

И всё же ему было тяжело видеть сыновей на севере, которого они никогда не знали. Невозможно было представить Юлию, дочь древнего рода римских сенаторов, довольствующейся браком с северным вождем. И, конечно же, у него были старшие сводные братья. Моркар предпочёл бы умереть, чем увидеть Баллисту на месте отца. Если бы Баллисту не взяли заложницей в империю, они бы сражались.

Мысли Баллисты обратились к общим суждениям о старости. Древние спартанцы высоко ценили это состояние. Во всём ими руководила Герусия – совет бывших магистратов, занимавших свои должности пожизненно. Жизнь их полиса диктовала небольшая группа пожилых людей – странная, дряхлая геронтократия. Римляне, похоже, тоже высоко ценили старость. Многие из них предпочитали, чтобы их портреты выглядели морщинистыми и сморщенными, показывая, как они состарились в тяжёлой службе Res Publica. Некоторым придавали в мраморе дряхлость, которой им не хватало в реальности. Но не все римляне хотели казаться старыми, и Спарта уже не была прежней. Возможно, ни греки, ни римляне никогда не соответствовали своим идеалам уважения к старости. Если бы они соответствовали, зачем бы бесчисленным философам пропагандировать добродетели такого почитания?

Костёр почти догорел. Герулы раскладывали на помосте богатую парчу и подушки, несли еду, питьё и оружие. Их рабы и сарматы были заняты раскладыванием дров. Оставалось совсем немного.

Среди народа Баллисты преклонный возраст давал человеку право голоса в собрании. Но только если его деяния в молодости помнили как достойные. Влиятельные родственники способствовали почету, оказываемому пожилым людям, но особенно если их родственники были молодыми воинами. У других народов дела обстояли хуже. По-видимому, у аланов тех мужчин, которые не погибли в битве, но дожили до старости, приковывали к повозкам. Там они жили жизнью женщин или детей, становясь объектами горьких упреков, презираемых как выродки и трусы.

Однако Баллиста никогда не сталкивалась ни с чем столь же ужасным, как практика герулов. Конечно, гимнософисты Индии делали то же самое. Каланус взошел на костер в Вавилоне на глазах Александра. Зармарус сделал то же самое в Афинах под наблюдением императора Августа. Но индийские философы действовали так, как им подсказывала их собственная мудрость и совесть. Их эвтаназия была добровольной, а не навязанной общественными ожиданиями. И никому не было поручено ужасная задача помогать им.

Пришло время. Филемуфа вывели из его шатра.

Баллиста задался вопросом, не предпочел ли бы он остаться внутри, даже если бы это означало подвергнуться оскорблениям.

Филемуф неуверенно подошёл к подножию пандуса. Двое других герулов помогли ему подняться.

Андоннобаллус подошёл к Баллисте. Северянину стало плохо.

«Ты знаешь, что делать», — сказал Андоннобаллус.

Баллиста знал. Ему это объяснили. Это не мог сделать ни родственник, ни раб, а все присутствовавшие герулы были росомонами или рабами. Андоннобалл сказал, что для него большая честь получить эту просьбу. Когда они доберутся до его лагеря, Навлобат будет о нём хорошего мнения за это. Баллиста знал, что у него нет выбора.

Когда остальные герулы спустились, Баллиста подошёл к пандусу и поднялся на вершину костра. Он убил много людей, но ни одного такого.

Филемуф лежал, слегка приподнявшись на дорогих подушках. Руки его покоились на рукояти меча, лежавшего на груди. Рядом лежали кнут и горит. Вокруг были расставлены щит и другое оружие, кувшины с питьём и чаши с едой. Лицо герула было восковым, взгляд устремлён в небо.

Внизу герулы застучали мечами по щитам. Раздалось настойчивое песнопение. Послышался запах свежезажжённых факелов.

Филемуф что-то сказал.

Баллиста не мог слышать. Он наклонился.

«Для этого нужна смелость», — сказал Филемуф.

Баллиста не был уверен, о ком из них идет речь.

Филемуф снова заговорил: «Я не буду беспокоить тебя ни сейчас, ни потом. Передай Охусу и Фарасу, что я скоро их увижу».

Баллиста кивнула.

«Сделайте это быстро и чисто».

Баллиста выхватил кинжал из-за бедра. «Не думай, просто действуй». Эта часто повторяемая мантра вертелась в его голове. Он убил много, слишком много людей. Ещё один не имел значения. «Не думай, просто действуй».

Баллиста опустился на колени у головы Филемуфа. Он провёл ладонью по голове герула, надеясь, что тот закроет глаза. Как можно бережнее он приподнял бороду и подбородок Филемуфа. Не думай, просто действуй.

Баллиста перерезала горло старику.

Руки Филемуфа схватились за клинок. Его тело дёрнулось. Кровь хлынула, густая и очень красная.

Через некоторое время Филемуф замер. Кровь текла медленнее. Она сочилась из тёмной раны, стекала по татуированной шее и попадала на промокшую парчу.

Баллиста освободил руки от своих. Он встал.

Когда он спустился с пандуса, Баллиста подошёл к своей семье. Калгакус обнял его за плечо.

Продолжая петь, росомоны приблизились к костру с факелами в руках.

Несмотря на осторожность, Баллиста заметил кровь на своей одежде. Кинжал всё ещё был у него в руке.

Костёр пылал ярко. Огромные клубы серого дыма от зелёного леса поднимались высоко в небо, видные на много миль по всей степи.

Евнух Аманций откинулся назад и освободил свою мантию, которая туго стягивала его выдающийся живот. Он поправил мягкие бедра и перечитал написанное. Началось всё довольно обычно и спокойно.

Публий Эгнатий Аманций Луцию Кальпурнию Пизону Цензорину, префекту претория, Виру Эментиссимусу.

Если ты здоров, Доминус, мне больше не о чем просить богов.

Через три дня в третьем лагере на реке Танаис прибыли обещанные Хисарной повозки, запряженные волами.

Аманций пробежал глазами большую часть письма. Оно содержало краткое описание каравана, предоставленного готами, и более пространное обсуждение первых впечатлений о герулах, которые были далеко не самыми лучшими. С некоторым изяществом в письме были изложены более удивительные сведения об истории кровожадной семьи Баллисты и герулов. Ближе к концу Аманций начал читать внимательнее.

Итак, хотя герулы до сих пор не проявили открытой враждебности, вашему вниманию следует обратить внимание на два крайне тревожных события. Во-первых, падение дисциплины, о котором я упоминал в своём первом докладе, зашло гораздо дальше. Многие члены посольства проводят большую часть времени в состоянии опьянения, вызванного употреблением огромного количества перебродившего кобыльего молока кочевников и перенятием варварской привычки вдыхать каннабис. С сожалением сообщаю вам, что инициатором в этом деле является не кто иной, как сам легат Скифика (Legatus extra ordinem Scythica). С каждым днём Марк Клодий Баллиста, похоже, сбрасывает с себя приобретённые слои Romanitas и возвращается к своей варварской природе. Сегодня утром он зашёл так далеко, что убил человека, совершив какой-то ужасный кочевнический ритуал принудительной эвтаназии. Величие Рима не может быть унижено.

О втором событии я почти слишком напуган, чтобы писать. Пока мы стояли лагерем на Танаисе, за двенадцать дней до июньских календ, в реке было найдено тело раба Гая Аврелия Кастрия, заместителя легата. Оно было ужасно изуродовано. Всего шесть дней спустя, на следующее утро после нашей встречи с герулами, мой коллега Публий Эгнатий Мастабат – мой единственный друг в этой кавалькаде зверств – был обнаружен в древней варварской гробнице. Он тоже был жестоко убит, а его тело осквернено. Один из варваров рассмеялся и сказал, что это всего лишь евнух, которого легко заменить. Какой-то кровожадный убийца или демон охотится на этот караван, и, поскольку жертвами оказываются всего лишь рабы и евнухи, всем всё равно. Да хранят меня боги.

В лагере в Степи, по моим подсчетам, за семь дней до июньских ид, но в Степи даже время становится неопределенным.

XII

Максимус был рад, что ему не пришлось убивать старого герула Филемуфа. Это было пару дней назад, но, как ни странно, всё ещё не выходило у него из головы. Баллисте это не помогло. Максимус вспомнил, как Калгак разговаривал однажды ночью за выпивкой. Где это было? В Эфесе? Нет, ещё раньше. Может быть, в одном из тех маленьких, разорённых городков Киликии. Нет, на Кипре; в Керинии на Кипре. Это было в маленьком баре с блондинкой с щедрыми губами. Как её звали? Каллироя, или как-то так; она утверждала, что была высокородной девственницей, которую похитили. Правдоподобная история, она кинулась на него, как воробей, когда её разозлишь – а все на свете знали, насколько воробьи порочны; хуже перепелов. Когда Максимус вернулся после первой схватки с ней, Калгак начал рассуждать о том, что Баллиста не прирождённая убийца, в отличие от Максимуса. Старый каледонец был пьян, но, возможно, он был прав.

Убийства никогда не беспокоили Максимуса. Это было делом воинов. Если не хотелось быть фермером и разгребать дерьмо, или рабом и терпеть побоище, нужно было учиться сражаться и убивать. В Гибернии софисты и философы были мало востребованы, а Максимус вряд ли был создан для того, чтобы стать священником.

Большинство убитых Максимусом людей пытались убить его. А остальные? Что ж, большинство из них были мерзкими ублюдками. Наверное, им лучше было умереть. Возможно, он их убил, и они бы получили от этого выгоду. В любом случае, Калгак ходил по тонкому льду — он никогда не проявлял ни малейшего желания подставлять другую щеку, подобно этим безумным христианам.

Перерезание горла старику герулу, похоже, расстроило Баллисту. Он был сам не свой с тех пор, как Пифонисса прокляла его годом ранее. Необходимость убить Филемуфа сделала его ещё хуже. Он всё ещё мог шутить, но что-то мальчишеское в нём исчезло. Он выглядел замкнутым, угрюмым. Он ехал вместе с экспедицией, словно пассажир, попавший в неё по ошибке, а не как подобающий лидер. Ему нужно было отвлечься от мыслей о геруле. Максимус беспокоился о Баллисте. Он не мог придумать ничего лучше, чем драка, чтобы вывести Баллисту из состояния пассивности, вернуть его к себе.