Калгак ничего не замечал, всё ещё погружённый в разговор. Его взгляд был неподвижен, неподвижен, но лоб и брови были нахмурены, когда он слушал герула. Это было откровение, которое было нужно Гиппотою. Как писал Полемон, когда видишь такие глаза, знай, что он ненавистный человек и враг, и, если они сочетаются с хмурым взглядом, суди его за вероломство и хитрость.

Гиппотус откинулся назад. Наконец, его решение, научное по своей точности, было принято. Он сделал глоток. Он чувствовал себя довольно опустошённым, но времени на отдых не было.

Несмотря на подавленную, даже тревожную атмосферу, царившую за ужином, Максимус без умолку болтал; руки его двигались, голова кивала, как у птицы. Гиппотусу было трудно пройти мимо отсутствующего кончика носа гибернца; шрам отвлекающе напоминал кошачий зад. Он сделал ещё один глоток, приложив больше усилий.

То, что осталось от носа Максимуса, намекало на то, что он когда-то расползся. Этот знак блуда и любви к половым сношениям был как нельзя более уместен. Волосы на его голове были чёрными, коротко остриженными, но густыми. Их тёмный цвет свидетельствовал о хитрости и обмане, а густотой они напоминали шерсть свирепого дикого зверя. Длинные брови, почти касавшиеся висков, свидетельствовали о сильном влечении и свиной натуре. Максимус носил короткую бороду, едва длиннее щетины, но на шее она была более пышной. Неискушённый наблюдатель мог подумать, что это всего лишь небрежность в бритье. Физиогномист понимал лучше. Она выдавала власть, силу и даже великодушие, как у льва. Но, как всегда, ключевую роль играли глаза. Они никогда не были спокойны, всегда быстро двигались, и это указывало на недостаток истины, на злонамеренные домыслы и, в конечном счёте, на истинное зло.

Из темноты к Филемуфу вышел раб-герул. Пришло время для скапулимантии. Раб нёс лопатки трёх овец и передал их кочевнику. Все, даже Максимус, молчали. Кости были очень белыми; выскобленными, возможно, вываренными дочиста. Филемуф повертел их в руках. Все знали, какой вопрос задаёт им Филемуф. Он спрашивал своих богов: «Должен ли я умереть?»

Наконец Филемуф вернул кости. Раб щипцами положил их одну за другой в самый костёр. Пламя вокруг них лизало белым. Лопатки треснули бы от жара. Если бы хотя бы одна треснула ровно по всей длине, ответ на вопрос был бы «да».

Никто не проронил ни слова, пока они ждали. Сквозь шум ветра и треск огня в необъятной степи раздался крик совы. Гиппофос гадал, какие божества приближаются к ним через тёмный океан травы. Герулы поклонялись множеству богов, но ни один из них не был кротким или смиренным.

«Хм». Филемуф хмыкнул, а затем закашлялся. Раб подошёл и подобрал кости. Они уже почернели. Он положил их на землю, чтобы они остыли.

Филемуф сидел, скрестив ноги. Его судьба была решена, он ждал, когда его обнаружат, но не проявлял нетерпения. Один раз он согнулся пополам от кашля. Но затем заставил себя снова выпрямиться, не двигаясь с места.

В темноте заржала лошадь. Филемуф сделал знак. Раб подал ему первую лопатку. Филемуф внимательно посмотрел на неё, шевеля губами, словно читал книгу. Он не торопясь, отложил лопатку в сторону. На кости были видны три тонкие трещинки.

Жестом раба он передал следующий камень в руки Филемута. Герул не стал тратить на него много времени. Прежде чем положить его на место, Гиппофос успел разглядеть обгоревшие круглые чешуйки и тонкую патину трещин, покрывающую всю поверхность.

Филемуф, казалось, едва взглянул на последнюю лопатку. Он положил её на траву и встал.

Гиппотус увидел чистый продольный разрыв.

Филемуф вышел из круга света костра в темноту.

«Нет, нет». Молодой герул Алуит рассмеялся, хотя и не злорадно. «Ты натягиваешь стрелу вот так». Он наклонился с седла между лошадьми. Вульфстан не мог понять, как он не упал.

Алуит снова направил пальцы Вульфстана в странном кочевническом натяжении: большой палец оттягивал тетиву назад, правый указательный палец прижимал ноготь большого пальца, вся рука была повернута влево так, что сустав указательного пальца удерживал стрелу на месте.

«А теперь попробуйте еще раз».

Вульфстан пустил коня в галоп. Хотя молодой Энгл изо всех сил сжимал поводья, он всё же дернулся. Без поводьев было очень небезопасно. Лошадь набрала скорость. Степь прогрохотала мимо слишком быстро. Мешок, набитый соломой, приближался. Вульфстан подтолкнул коня немного в другую сторону. Сосредоточившись, пока Вульфстан накладывал стрелу, он вспомнил, что нужно положить стрелу справа от лука. Тетива врезалась ему в большой палец, когда он натягивал тетиву – всё в этом кочевническом образе действий казалось неправильным. Он попытался прицелиться. Движение коня не давало ему этого сделать. Он был почти над целью. Он выпустил стрелу. Стрела пролетела далеко мимо. Схватив поводья и кисточку, оставленную для этой цели внизу гривы, он повернул коня по широкому кругу. Он снова побежал рысью назад, удручённый.

Как только утром обоз тронулся, Баллиста попросил герулов научить его и некоторых из его людей стрелять на скаку, как это делают кочевники. Андоннобаллус, Фарас и юный Алуит согласились, явно с удовольствием продемонстрировав своё мастерство. Семеро собрались для обучения. Центурион Гордеоний заявил, что его вспомогательные лёгкие конные лучники уже более чем хорошо обучены. Гуджа презрительно улыбнулся. Никто не предложил спросить сарматских возниц.

К нашему раздражению, Баллиста, Максимус и Гиппофос освоили базовую технику за сравнительно короткое время. Кастрицию и Калгаку потребовалось гораздо больше времени. Последний так и не достиг настоящего мастерства. Суанский тархон окончательно сдался. Теперь только Вульфстан всё ещё пытался. Ему было очень жарко, и он устал. Он занимался этим всё утро.

Алуит поступил хорошо, оставшись здесь, и вообще, обучил раба. Когда утром возникла эта идея, Вульфстан был готов умолять Баллисту позволить ему попробовать свои силы на лошади. Нельзя было упускать ни одной возможности поучиться. На свободе ему понадобятся все навыки убийства, которыми он обладал. Вульфстан был рад, что Баллиста без возражений удовлетворила его просьбу. Он часто ездил верхом на пони до того, как попал в рабство. Большие сарматские боевые кони – а сегодня утром он был уже на третьем – были совсем другими. Управлять лошадью одними ногами было сложно, но натягивать тетиву лука большим пальцем, а не пальцами, и одновременно целиться – совершенно невозможно.

«Ты должен расслабиться. Лошадь, обученная сарматом, не так хороша, как лошадь, обученная герулом, но она всё равно знает, что делать. Просто направь её в нужном направлении. Плавно натяни лук назад, постарайся удержать положение, которое я тебе показал ранее; думай о нём как о продолжении твоих рук. Позволь мне показать ещё раз».

Одним плавным движением Алуит пустил коня в галоп и выхватил лук со стрелой из горита. Он издавал высокие визжащие звуки, мчась по степи. Лук изогнулся. Стрела метнулась к цели. Едва она вонзилась в цель, из лука вылетела другая, затем ещё одна. Алуит развернул коня на всю его длину. С грохотом отскочил назад, сквозь поднятую им самим пыль, и всадил в мешок ещё три стрелы.

Вульфстан сплюнул. Горький привкус полыни запершил у него в горле. Он печально усмехнулся. «Как?»

«Это происходит естественно, когда ты чему-то научился в детстве. Теперь попробуй ещё раз».

Вульфстан храбро наложил ещё одну стрелу. Большой палец болел. Волдыри лопнули и кровоточили. Он сжал бёдрами корпус коня. Когда конь тронулся, у Вульфстана на мгновение закружилась голова. Трава под ним взмыла вверх; яркие цветы промелькнули мимо. Мешок словно расплылся перед глазами. Давление тетивы врезалось в большой палец. У Вульфстана закружилась голова. Он отпустил лук. Стрела прошла мимо цели. Он остановил коня.

Вдали горизонт сдвинулся. Он и небо исчезли. Они отступали всё быстрее и быстрее, увлекая за собой степь. Травы, заросли полыни, яркие точки цветов уносились прочь. Вульфстан чувствовал, как это тянет его к себе. В теле, за глазами, ощущалась огромная тяжесть.

«Ты ранен?»

«Нет, я так не думаю», — Вульфстан лежал на земле.

Алуит прижал голову Вульфстана к себе и поднёс к его губам фляжку. Вульфстан выплюнул содержимое.

«Прошу прощения. Я забыл, что некоторые чужеземцы не любят перебродившее кобылье молоко. Приготовлю что-нибудь другое».

Вульфстан откинулся назад и снова закрыл глаза.

«Попробуй». Алуит снова поднял голову Вульфстана и поднёс к его губам другую флягу. Это было разбавленное вино. Вульфстан отпил. Он сел и открыл глаза. Степь замерла.

«Ты здесь долго. Мне следовало бы напоить тебя побольше», — сказал Алуит.

«Нет, дело было не в этом. Это было… странно. Степь словно двигалась».

«Да, это возможно; даже с теми, кто родился здесь. Духи пытаются притянуть вас к себе. Многие умирают от этого».

Алуит, присев на корточки, взял Вульфстана за руки и посмотрел на глубокий порез на его большом пальце. «Ты упорен. Ты не обращаешь внимания на боль. Из тебя получился бы хороший герул».

«Как? Я раб», — в голосе Вульфстана слышалась неприкрытая горечь.

«Herul просто означает воин. Наши рабы сражаются рядом с нами».

«Вы их не ослепляете?»

Алуит рассмеялся: «Ты их видел. Зачем нам совершать такие глупости? Если раб проявит храбрость, он обретёт свободу. Конечно, он не сможет стать одним из росомонов, но станет герулом».

«Росомоны?»

Алуит коснулся ярко-рыжих волос на своей вытянутой голове. «Ты рождён одним из „Красных“, братьев. Но несколько ведущих воинов-герулов Навлобата были рабами. Один даже был греческим рабом, вывезенным из Трапезунда — представь себе».

Вульфстан выпил еще.

«Нам пора возвращаться», — сказал Алуит.

Вульфстан пошел протестовать.

«Завтра мы ещё потренируемся. Я куплю тебе кольцо на большой палец».

Герул помог Вульфстану подняться на ноги, сесть на коня, свистнул своему и вскочил в седло.

Обратно они ехали молча. Мысли Вульфстана были полны новых идей о рабстве и свободе.

XI

Баллиста ехал с Калгаком и Максимусом, как и несколько дней назад. Вечно в пути, никогда не прибывая; Степь простиралась бесконечно. Время остановилось. Стоило усилий вспомнить, что прошло всего одиннадцать дней с момента обнаружения тела Мастабатеса, всего четырнадцать с тех пор, как они отправились в чуждый им мир Степи.

По мере того, как они продвигались на восток, вдали появлялись курганы. Постепенно курганы приближались, проходили мимо и оставались позади. Натыкались на ручьи, каждый из которых был неожиданностью. Запряженные волами повозки резко тормозили в ручьях и перетаскивали на другой берег. Время от времени вдали мелькал белый проблеск, неподвижная точка в мерцающем море зелени. Только поднявшись на вершину, путники могли понять, валун это или побелевший череп. Здесь погибло много скота и других животных.

Баллиста наблюдала, как чибис кружил и пикировал вокруг головы колонны, крича от возмущения и отчаяния из-за угрозы своему невидимому гнезду.

«По крайней мере, с тех пор, как мы пересекли реку, мы не видели ни шкуры, ни волоска аланов», — сказал Максимус.

«Это значит хреново», — ответил Калгакус. «Пыль, костры, всего десять миль в день — нас очень легко преследовать. Этих ублюдков может быть сколько угодно, они следят за нами».

«Детские забавы», — согласился Баллиста. Настроение у него было таким же мрачным, как и у всех. «Основные силы могут держаться в нескольких милях отсюда. Пусть пара разведчиков понаблюдает за нашим облаком пыли из-за горизонта; ничто не помешает им подъехать и рассмотреть нас поближе в темноте».

«Вовсе нет, — сказал Максимус. — Пара всадников в одиночку не продержалась бы там и ночи — демоны их бы растерзали».

Баллиста и Калгакус с сомнением посмотрели на него.

«Равнины кишат демонами и другими мерзкими, неестественными существами. Так мне сказал Охус Герул».

«И ты ему поверил», — сказал Баллиста.

«А почему бы и нет? Ваш длинноголовый приятель родился здесь. Он-то уж должен знать».

Калгакус издал неприятный скрипучий кашляющий звук, который он принял за смех.

«Давай, смейся, старый ублюдок, — сказал Максимус. — Посмотрим, будешь ли ты смеяться, когда один из них вырвет тебе кишки и выпьет твою кровь».

«Как чертовски отсталый ребенок», — пробормотал Калгакус.

«Охус сказал, что ваши готические ведьмы, как та старая сука с гуджей, выходят и совокупляются с ними, плодят ещё больше тварей. В Рагнарёк целая орда их — демонов, полудемонов, всех мастей — выйдет из Степи, убивая всё на своём пути».

«Думаю, в конце концов, это одна из самых незначительных вещей, о которых стоит беспокоиться», — сказал Баллиста. «Особенно после того, как звёзды упадут, солнце будет поглощено, а мёртвые восстанут — у нас будет много забот».

«Что ни говори, меня одного там ночью не застанешь». Максимус не хотел отказываться от потусторонней угрозы Степи. Что-то в странности ландшафта располагало к доверчивости.

«Ты отличный телохранитель», — сказал Калгакус.

Максимус повернулся к нему: «Ты жалкий старый ублюдок, ещё на днях ты говорил, что убийства могли быть делом рук демона».

«Да, — согласился Калгак, — но я имел в виду реальную историю, а не глупую. Ты же знаешь, как и я, что с тех пор, как Баллиста убил Максимина Фракия, его преследовал демон. Когда другие мятежники отрубили ему голову и отказали в погребении, они обрекли мёртвого императора на ходьбу. Возможно, это и было полжизни назад, но Максиминусу суждена вечность».

Баллиста задумался об этом. Он мало кому рассказал о ужасающих ночных видениях: Калгаку и Максиму, своей жене Юлии, своему бывшему секретарю молодому Деметрию и другу Турпио. Последний был мёртв.

«Не думаю», — сказал Баллиста. «Максимин уже несколько месяцев беспокоит меня. Когда он появляется, демон не прибегает к насилию — лишь угрожает снова увидеть меня в Аквилее. Мы едва ли можем быть дальше от северной Италии».