Мамурра лежал на земле, раненый. Он что-то кричал. Баллиста не слышал. Он чувствовал сокрушительную тяжесть земли над собой. Дышать было трудно. Он задыхался. Далеко позади него виднелся слабый свет внешнего мира, свет безопасности.

Мамурра снова крикнул. Его рука потянулась к Баллисте. Персы приближались. Земля посыпалась на голову Баллисты, словно мука на жертвенное животное. Он не только слышал, но и чувствовал стук топоров, вонзающихся в опоры ямы. Ему нужно было выбраться. Он бросил последний взгляд на Мамурру. Глаза его друга были безумными. Баллиста повернулся и побежал.

Он выбрался на свет…

Сон дрогнул и отступил.

Баллиста лежала во тьме. Бедный старый Мамурра. Бедный тупоголовый старый ублюдок. Человек, которому можно было доверять. Человек, который доверял ему.

Баллисты не было в туннеле Арете. Но он отдал приказ. Что, чёрт возьми, он мог ещё сделать? Пощадить одного и позволить остальным умереть? Он отдал приказ и оставил своего друга навеки погребённым во тьме.

Степь не походила ни на что, что Калгакус когда-либо видел. Это был другой мир. Запряженные волами повозки с грохотом двигались на восток уже четыре дня с момента обнаружения тела Мастабатеса. Они, должно быть, прошли сорок миль. Но это могло быть и четыреста, или же расстояние могло и вовсе не быть нулевым. Степь не имела ни начала, ни конца.

Многие находили это однообразным. Но Калгакуса это однообразие вполне устраивало. Хотя изредка моросил дождь — всё ещё стоял май, — большую часть времени светило солнце. Калгакус наслаждался каждым днём пути. Равнина простиралась во все стороны. В траве цвели весенние цветы: синие, сиреневые и жёлтые. Там росли истод и дикая конопля, а также высокие канделябры коровяка. И повсюду была серая полынь; повсюду стоял горьковатый аромат полыни.

Но не всё было однообразно. Группы округлых курганов с останками появлялись и исчезали. Затем, внезапно, конвой натыкался на небольшие ручьи. Спрятанные в своих собственных склонах, ручьи сверкали, освежая взгляд. Взлетали бекасы, а также голавли, лини, щуки и даже раки, которых можно было поймать. Мыши и более крупные грызуны ныряли в норы и норки. Максимус утверждал, что видел множество других животных — диких ослов и коз, лисицу, играющую со своими детёнышами, — но старые глаза Калгака были недостаточно зорки, чтобы заметить их. Хибернец, вероятно, лгал.

Дни были одним, а ночи – другим. Днём, если не уезжать подальше от грохота каравана, не было слышно степного пения. Но ночью, когда люди и животные спали, от него не было спасения. Ветер – а ветер был почти всегда – вздыхал в свежей весенней траве. Свистящий свист и шёпот навевали мысли о сожалениях и потерях, вселяли чувство тревоги. Соловьи и крики сов усиливали меланхолию. В безоблачные ночи луна была достаточно яркой, чтобы осветить каждую травинку. Непостижимая необъятность неба заставляла Калгака с тревогой осознавать мимолётную ничтожность человека. Он думал о Ребекке и мальчике Саймоне, о своих надеждах на комфорт и домашний уют. Если он переживёт это – а перед лицом такой чуждой необъятности это казалось каким-то неправдоподобным – он женится на ней. Баллиста, возможно, и жаждал возвращения на север, хотя бы наполовину, но Калгакус этого не желал. Там он был рабом. На юге он обрёл свободу. Он хотел лишь прожить остаток дней под палящим сицилийским солнцем, и чтобы у его ног играл его собственный сын.

На пятое утро Калгак вместе с Баллистой и Максимусом уехал подальше от остальных.

«Итак, теперь самое время рассказать мне, как вы с длинноголовыми так хорошо осведомлены друг о друге?» — спросил Максимус Баллисту.

«Тебе стоит знать», — сказал Баллиста. «Когда-то герулы жили на севере, на острове Скадинавия, за Свебским морем, к северо-востоку от моего народа. Во времена моего деда герулы убили своего царя лишь потому, что не хотели больше подчиняться ему». Баллиста улыбнулся.

«Мы, германцы, не превозносим своих правителей, как персы или римляне, но у герулов цари практически не имели никаких преимуществ перед другими воинами; все претендовали на право сидеть с ним, есть с ним, оскорблять его без ограничений». Баллиста снова улыбнулся.

Взлетела стая куропаток, жужжа крыльями заставляя лошадей вздрогнуть. Баллиста успокоил своего коня и продолжил рассказ.

«Они выбрали нового короля, Сунильда. Он им больше по душе. Они были многочисленны и воинственны. Вскоре они покорили большинство тринадцати соседних племён Скандинавии. И могущественные гауты, и дикие скритифины попали под их власть. Их король пытался остановить их, но они оскорбляли его, называли женоподобным и трусливым. Их природная алчность пробудилась. Он не осмелился попытаться обуздать их. Они пересекли море. Эвты были покорены. Герулы двинулись на юг, совершая набеги повсюду. Их ужасные поступки настроили против них другие племена: варинов, фародинов, реудигнов, саксов, авионов и англов».

Баллиста остановилась. Калгакус слушал вполуха; он знал старую историю.

«И?» — подсказал Максимус.

«И мой дед был в отъезде, когда пришли герулы. Они изнасиловали и убили его первую жену и двух дочерей. Именно Старкад объединил племена в союз против герулов, убедил их подданных восстать. Он собственноручно убил их царя Сунильда. Герулы были изгнаны со своих земель. Сын Сунильда, Висандус, увёл их в изгнание. Многие эвты ушли вместе с ними. Теперь они здесь».

Максимус рассмеялся и повернулся к Калгаку: «Ты знал это?»

«Да».

«И вы оба думали, что, рассказав кому-нибудь, вы еще больше омрачите души своих товарищей?»

«Что-то в этом роде», — сказал Баллиста.

«Понимаю, о чём ты говоришь», — сказал Максимус. «То, что тебя преследует неизвестный убийца в пустыне, совершенно покинутой богами, но, похоже, кишащей твоими врагами, — уверен, они с этим справятся. Но если они узнают, что, если каким-то чудом нам посчастливится добраться до места назначения живыми, мы окажемся в руках людей, у которых есть веские причины желать смерти всей твоей семьи, а возможно, и всех, кто был с тобой связан, — это может кого угодно немного угнетать».

«Это как охотиться на медведя по льду с треснувшим луком и порванным подколенным сухожилием», — сказал Калгакус.

Остальные двое проигнорировали его. Он тоже хрипло пробормотал от удовольствия.

Затем некоторое время они ехали молча.

«Как вы думаете, кто это?» — спросил Баллиста, прерывая их мысли.

«Человек, который не любит рабов и евнухов, — сказал Максимус. — Это мог бы быть я».

«Значит, ты не думаешь, что это старая ведьма?» — спросил Баллиста.

«Конечно, никогда не скажешь», — сказал Максимус. «Она — старая стерва, выглядящая как злодейка».

«Никогда не поддавайся нежным речам ведьмы или ее колдовским объятиям; всякая сладость обернется горечью, и ты ляжешь в постель, разбитый горем», — сказал Калгак.

«Перестань», — сказал Баллиста, улыбаясь. «Когда ты настолько счастлив, что начинаешь цитировать северные афоризмы, это всегда угнетает меня».

«Афор-что?»

«Поговорки».

«Ты уверен, что это не Борани?» — спросил Максимус.

«Совершенно уверен. Они хотят убить меня, а не какого-то раба и императорского евнуха».

«Пифонисса прокляла тебя и всё, что ты любишь. Если только твоя девушка не думает, что ты пристрастился к евнухам, то дело не в ней. И, если на то пошло, дело не в её брате Саурмаге и не в аланах».

Баллиста кивнул в знак согласия.

«Я всё думал, не король ли это уругунди, — сказал Максимус. — Он вряд ли захочет подвергнуться нападению герулов, и у него под рукой есть этот старый гуджа, а он — мерзкий тип».

«Если бы Хисарна знал, что мы собираемся натравить на него герулов, он бы не позволил нам пересечь его земли. Он мог бы отправить нас обратно или просто убить».

Снова они ехали молча. Впереди маячила ещё одна группа курганов.

«Но, возможно, ты прав, что это политика», – продолжил Баллиста через некоторое время, словно и не замолкал. «Мы находимся в глуши, отрезанные от всех новостей. Но там, за пределами империи, продолжается танец императоров и королей, и, насколько нам известно, мы, возможно, являемся его малой частью. Персы не хотят, чтобы уругунды сражались с герулами. Жители Востока хотят, чтобы они и другие готы могли свободно нападать на империю. Оденат из Пальмиры, как корректор Востока, перенёс войну на персов. Они предпочли бы, чтобы он отвлёкся, преследуя северян вдоль южных берегов Эвксина. Опять же, Постум, претендент на западе, должен знать, что Галлиен готовится напасть на него. Для него лучше, если Галлиену придётся иметь дело с набегами готов в Эгейском море и Греции».

«Как убийство евнуха и раба может привести к провалу посольства?» — спросил Максимус.

«Если герулы думают, что среди нас есть убийца, они, возможно, не хотят, чтобы мы приближались к их королю, — сказал Баллиста. — Это может быть связано с политикой».

Калгак откашлялся и сплюнул. «Это политика заставила тебя убить тех двух евнухов в Киликии?»

Баллиста бросила на него свирепый и недовольный взгляд.

«Ты был не в своём уме, — продолжал Калгак. — То же самое и здесь: никакой политики, никаких глубоких рассуждений — это дело рук безумца».

«Кто?» — задал вопрос Максимус.

«Конечно, — продолжал Калгакус, — это мог быть вовсе не человек. Никто не видел убийцу. Может быть, это был не человек, а демон».

Они проехали мимо первой гробницы. С её вершины смотрела вниз древняя каменная статуя воина с мечом в руках.

Х

Гиппофос чувствовал себя персонажем романа. Не того, что разворачивается в эллинском мире, а приключенческой истории, доходящей до самых краёв земли; что-то вроде «Чудес за пределами Туле». Конечно, это путешествие было трудным и полным опасностей: «Бесчисленны испытания, что ждут тебя в пути и на возвращении». Но мне суждено по зловещему решению бога умереть вдали от цивилизации, как предсказал Идмон команде «Арго». Гиппофос был уверен, что первая строка имеет к нему отношение.

Море травы было неизменным наслаждением. В тот день они въехали в лагерь по ковру из гиацинтов и тюльпанов. Аромат тимьяна, раздавленного копытами лошадей, смешивался с опьяняющим привкусом полыни. Обычаи степи были захватывающими и достойными изучения. Гиппофей не был одним из тех эллинов, которые, куда бы они ни отправились, просто находили Элладу. Он видел себя скорее похожим на Геродота: интересующимся другими народами ради них самих, не спешащим судить, готовым признать, что везде царят обычаи.

Подобно Геродоту и другим выдающимся деятелям культуры, сопровождавшим Александра, он выходил за пределы известного, открывая новые горизонты исследований. Именно поэтому Гиппофей был так рад возможности присутствовать на ритуале, который должен был состояться после пира.

Костёр трещал на непрестанном ветру, языки пламени уносились в ночь. Воздух был пропитан едким запахом древесного дыма, навоза и жареного ягнёнка. Филемуф, сидевший слева от Гиппотоя, немного знал греческий. Неудивительно, что болезненный герул, участник предстоящего ритуала, не желал разговаривать. По другую сторону костра Баллиста разговаривала с Андоннобаллом; Максимус и Калгак с парой других кочевников. Они говорили на одном из северных языков. Гиппотой, конечно же, не понимал ни слова.

Не имея возможности участвовать в разговорах, Гиппофос молча ел ягнёнка и потягивал напиток. Он был совершенно трезв; важность вечера не располагала к обильному пьянству или излишнему легкомыслию. От нечего делать, как это часто случалось, он дал волю своей страсти к физиогномике. У него не было настроения изучать герулов. Хотя они были интересны. Если взглянуть глубже, чем их искусственно искажённые черепа и бледная, грубая северная кожа, они были на удивление нормальными; некоторые даже, очевидно, обладали добрым характером. Но они могли подождать, пока не доберутся до двора царя Навлобата. Теперь Гиппофос хотел попрактиковаться в двух предметах, которые он откладывал слишком долго, три года — четыре, если считать включительно.

Калгакус был на виду, хорошо освещён камином и увлечён беседой с соседями. Это был идеальный момент для продолжительного разглядывания. Испытанием мастерства было проникнуть за естественную неприглядность объекта; сорвать эту неприглядную завесу и обнажить душу. Никакие брезгливые чувства отвращения не должны были стать помехой.

У старого каледонца была большая голова. Обычно это считалось достоинством, указывая на ум, понимание и высокие амбиции. Но голова Калгака была слишком большой; ужасный куполообразный предмет. Это должно означать обратное: недостаток знаний и понимания и полное безразличие. И голова его была кривая, что указывало на отсутствие скромности и разрыв договоров. Не тот человек, которому можно доверять, но пока что ничего страшного.

У Калгака был большой подбородок. Что должно было указывать на способность сдерживать гнев, но и на склонность говорить не вовремя. Последнее было похоже на Гиппофоя, но насчёт первого он не был уверен.

Калгак поерзал, почесал пах. По многочисленным походам в бани Гиппофос знал, что у Калгака очень большой пенис. Максим часто называл его Бутикозом, что по-латыни означает «большой член». Калгака был из тех, кого фрументарии похитили бы во времена извращенца Гелиогабала, чтобы доставить удовольствие императору. Хотя Гиппофос не мог вспомнить ни слова о пенисах в «Физиогномике» Полемона или Локса – странное упущение – большой член, очевидно, был очень плох. Все знали, что маленький пенис – признак цивилизованного человека. Противоположностью ему были варварская иррациональность и потеря самообладания.

Глаза всегда самый правдивый свидетель. Гиппотус пристально посмотрел на Калгака. Глаза северянина были слегка затуманены. Это было просто признаком старости. Они были неопределённого оттенка синего. Вряд ли это можно было понять. Они были маленькими. Это говорило больше — маленькими, как у змей, обезьян, лис и тому подобного. Больше всего они напоминали глаза змеи: злобные, умные, тиранические, осторожные, робкие, иногда приручаемые, быстро меняющиеся и злобные. Гиппотус счёл последнее утверждение верным.