На этот раз проводник вернулся быстрее. Не тратя слов, он показал, что им следует следовать за ним. Он повёл их к одной из башен. На зубчатой стене факелы освещали штандарт с изображением орла, льва и козерога III Скифского легиона. К счастью, все часовые были на другой стороне. Под башней, в нижней части стены, находилась небольшая калитка. Она была не заперта. Проводник провёл их и закрыл за собой.

Держась ближе к стене, они двинулись на юг. Каждый раз, когда над их головами проходил часовой, они замирали. Ночью раздался лай лисы. Они пошли вдоль стены, изгибающейся на восток. Вскоре из темноты справа от них показались низкие, мрачные строения, указывающие на некрополь. Взмахом руки проводник повёл их от стены в город мёртвых. Словно призраки, они порхали между гробницами. Он остановился перед одной, высеченной в скале. Дверь легко открылась. Оказавшись внутри, он закрыл дверь и задернул занавеску на её раме.

Проводник щёлкал кремнём по огниву, сверкая искрами. Он зажёг маленькую глиняную лампу. Их тени причудливо плясали по стенам. Деметрий огляделся. В центре большой комнаты, высеченной прямо в скале, стояли стол и три кушетки. На стене напротив двери красовались рельефные скульптуры орлов, плетёные корзины и гирлянды цветов. В двух других стенах были арочные ниши; внутри них лежали длинные, низкие груды битой черепицы. Воздух был неподвижен, в воздухе витал сильный запах плесени и тления.

«Подожди здесь. Твой друг придёт». Восточный тон гида стал густым, почти пародийным. «Я иду. Подожди». Он жестом показал Максимусу, чтобы тот заслонил лампу, и скользнул за занавеску. Они услышали, как открылась и снова закрылась дверь. Они остались одни в доме мёртвых.

Измученный Деметрий сел на один из диванов. Калгак, поморщившись, сел рядом. Максимус поставил лампу на стол и занялся делом. Сначала он проверил, не осталось ли еды с поминального пира. Ничего не обнаружил. Затем он принялся перебирать груды плиток в одной из ниш. Он наткнулся на три осколка, удобной формы и острых как бритва.

Деметрий смотрел на нишу, из которой появился Максимус. Копаясь, он потревожил плитки. Из стены торчала рука, жёлто-чёрная от разложения. «Как люди могли использовать эти места для сексуальных утех?» – подумал Деметрий. Он ещё мог понять проститутку из низшего класса, не имеющую собственного места. Их часто видели слоняющимися вокруг гробниц за городскими стенами. Но другие – свободные мужчины и женщины? Это было немыслимо. Неудивительно, что в известной истории тень Филиннион покинула гробницу, чтобы навестить возлюбленного в её старом доме.

Максимус указал на занавеску и дверь за ней. Со всей серьёзностью в голосе он сказал: «Конечно, но ты должен спросить, кто это, чёрт возьми, был?»

«Понятия не имею», — сказал Калгакус. «Но он мог бы вылезти из дерьма на стену, как обезьяна».

«Помнишь», сказал Максимус, «когда мы были в Арете, там была женщина, которая трахалась с обезьяной?»

Деметрий рассмеялся вместе с остальными. «Думаю, вы увидите», — сказал он, — «это была просто женщина, которая родила ребёнка, похожего на обезьяну».

«И как это случилось?» — возмущенно произнес Максимус, а затем задумчиво добавил: «Если, конечно, она случайно не посмотрела на обезьяну как раз в тот момент, когда любовь достигла своего истинного, предначертанного конца».

Звук снаружи прервал их смех. Мужчины с лошадьми. Несколько из них остановились у двери, спешившись.

Максимус и Калгакус молниеносно бросились к занавеске, держа осколки черепицы наготове. Максимус задул лампу. Не зная, что делать, Деметрий поднялся с кушетки. Чувствуя себя глупо, он принял боевую стойку, как остальные.

Раздался звук открывающейся двери. Занавеска слегка шевельнулась, наполнившись ночным воздухом. Деметрий затаил дыхание.

«Я друг», — раздался из-за занавески тихий голос, латинские слова звучали приглушённо. «Я войду один. Не нападайте».

Занавес был отдернут. Бледный лунный свет хлынул в гробницу. В проёме виднелся чёрный силуэт мужчины. Он переступил порог и остановился, глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к темноте. Он не дрогнул, когда Максимус бесшумно приставил осколок к его горлу.

«С возвращением из мёртвых, ребята». С этими словами мужчина повернулся к Максимусу, и лунный свет упал на его лицо — странное лицо, состоящее из линий и точек.

«Кастраций, ты, маленький ублюдок!» Максим обнял его. Калгак похлопал его по спине. Деметрий пожал ему руку. Ладонь центуриона была шершавой.

«Чёрт, я надеялся, что нашим спасителем окажется тот эвпатрид, сына которого мы спасли». Калгак покачал головой с, казалось, искренней скорбью. «Он бы нас хорошо наградил».

«И если бы это был ты, Кастриций, — добавил Максимус, — не было бы необходимости оставлять нас там так надолго».

«И я тоже рад тебя видеть», — сказал Кастриций. «Тебе повезло, что я вообще здесь. Я только сегодня вечером вернулся с экскурсии по каменоломням у дороги в Арулисе. Работа грязная, противная, опасная — клянусь Сильваном, легионеры её ненавидят — очень утомительно. Я подумал, что неплохо бы хорошенько выспаться, а завтра, может быть, спасти тебя».

«Конечно, я полагаю, новый губернатор считает, что твоя история жизни подходит для карьеров», — ухмылялся Максимус.

«Вполне возможно, Писон — придурок, — голос центуриона изменился. — Мне было очень жаль слышать, что Баллисту взяли».

«Он вернётся», — сказал Калгакус. «Как всегда».

— Не сомневаюсь, — деловито ответил центурион Кастраций. — Последний ночной дозор почти закончился. Снаружи три лошади запряжены, оружие под рукой, еда и вода в седельных сумках, даже немного денег. Куда вы пойдёте?

«Вы считаете неразумным просто ехать по главной дороге на запад — через Регию и Агиуполь в Антиохию?» — спросил Калгак.

Кастраций на мгновение задумался. «Писон будет расстроен вашим побегом. Конечно, вы трое ничего не значите, а Писон от природы ленив. Но он отчаянно хочет казаться компетентным в глазах своего Макриана Хромого. Он может так захотеть отсосать своему господину, что пошлёт табун коней по очевидному пути».

«У меня есть друг в Иераполе, вернее, человек, с которым я познакомился по дороге туда...» — слова Деметрия оборвались.

«Прямой дороги нет», — сказал Кастраций. «Должно быть, около сорока миль по прямой, идти трудно, но всё равно, возможно, лучше ехать на юг».

Снаружи легионер держал лошадей. Беглецы, в свою очередь, поблагодарили Кастрация и сели в седла.

«Ещё один вопрос, — сказал Максимус. — Кто был тот человек с Востока, который провёл нас по крышам?»

Маленький центурион рассмеялся: «Это был не местный. Один из моих ребят из III легиона – скаеник. Если нужно отвертеться от чего-то, я подумал, что будет полезно иметь актёра, который поможет».

По дороге Деметрий размышлял о абсурдности жизни. В большинстве легионов, особенно тех, что стояли на востоке, имелась труппа солдат-актёров. Это помогало скоротать время. Легионис явился, чтобы спасти их, словно deus ex machina, которого он, должно быть, так часто изображал.

Баллиста стоял во дворце наместника в Самосате. Он наблюдал, как сасанидский посланник пытается взять себя в руки. Гаршасп Лев, возможно, впервые получил своё прозвище в какой-то битве на востоке, но, вероятно, оно закрепилось за ним, потому что ему шло. Его волосы, что необычно для перса, имели рыжеватый оттенок. Длинные и густые, они напоминали гриву. Когда он злился, как сейчас, его глаза сверкали.

Они провели в Самосате девять дней. Наконец, получив аудиенцию у Макриана Хромого, они прождали в базилике больше часа. Если вы считали царя царей Сасанидов равным римскому императору, двумя глазами мира, двумя светильниками во тьме человечества, как Баллиста слышал от Гаршаспа, то это было завуалированное оскорбление.

Сам Баллиста наслаждался задержкой. Каждая прошедшая ночь уводила его всё дальше от ночного явления демона Максимина Фракийского. Баллисте всё реже и реже приходилось прибегать к своей знакомой мантре: демон не может причинить тебе физического вреда, избегай Аквилеи, и всё будет хорошо. Были и другие причины, по которым Баллиста радовался задержке. Каждый день на римской территории был днём, когда ему не нужно было возвращаться в плен Сасанидов. Здесь, в Самосате, он мог предаваться фантазии о том, что всё, что ему нужно сделать, чтобы воссоединиться с Юлией и мальчиками, – это позвать коня и отправиться в путь в Антиохию. И он хотел быть подальше от воспоминаний о камере в Каррах. Катился лицом вниз, вытянув конечности, натянув тунику; Всеотец, это было близко. Нападение потрясло северянина сильнее, чем он мог себе признать.

Чтобы прервать поток мыслей, он оглядел базилику. В последний раз, когда он был здесь, свирепствовала чума. Она давно прошла, но концы некоторых лавровых ветвей – их аромат считался средством от болезней – так и не были убраны. Пол был неубран. Если кто-то планировал переворот, как, по мнению Баллисты, Макриан, и планировал, подобные мелочи вполне могли остаться незамеченными. Императорский трон Валериана исчез с возвышения в конце длинного зала. Вместо него стояли в ряд шесть кресел, украшенных слоновой костью – курульные кресла, символизирующие высшие римские магистратуры.

Двери распахнулись. Герольд объявил Марка Фульвия Макриана, Comes Sacrarum Largitionum, Praefectus Annonae, держателя maius imperium на Востоке. Титулы звучали звучно и впечатляюще: казначей всей империи, ее начальник снабжения, обладающий высшей военной властью на ее восточных территориях.

Щёлк, волочь, шаг. Макриан двинулся по проходу. Щёлкнул его трость, хромая нога заковыляла, а здоровая сделала шаг. За ним последовали ещё две его более молодые копии. У его сыновей были такие же длинный прямой нос, скошенный подбородок и мешки под глазами, но Квиет и Макриан Младший шли легко, с уверенной, развязной походкой.

За семьёй шли ещё трое. Все они покинули закат Валериана как раз вовремя, чтобы возвыситься при новом режиме. Среди них был пожилой нобилис Помпоний Басс, недавно назначенный наместником Каппадокии, сенатор Меоний Астианакс, как всегда сжимавший в руке свиток папируса – свидетельство своего интеллекта, и, что самое зловещее из всех, Цензорин, командир фрументариев. Императоры приходили и уходили, но всегда оставался грозный принцепс Перегринорум, подобный Цензорину, возглавлявший императорскую секретную службу.

На возвышении Макриан передал посох одному из сыновей. Он накинул на голову край тоги и совершил возлияние вина. Подняв руки к небесам, он вознёс молитву бессмертным богам Рима. Его голос был проникнут пылом истинной веры. Этот человек причинил неисчислимые страдания своим согражданам своими гонениями на христиан. Мало кто мог быть опаснее и бесчеловечнее деятельного и проницательного политика, движимого жгучей религиозной верой.

Когда все расселись по своим местам, Макриан Хромой дал понять, что посольство может начаться.

Гаршасп говорил кратко. Избегая греческого, дипломатического языка Востока, он использовал свой родной язык. Шапур, царь царей, захватив Валериана в битве, теперь готов был принять за него выкуп. Кледоний и Баллиста были доставлены сюда, чтобы договориться об этом. Зная персидский, Баллиста заметил, что переводчик растягивал фразы, чтобы сделать их менее резкими.

Слово взял Кледоний. Прослужив много лет адъютантом у Валериана, он был хорошо знаком с придворным этикетом. Его речь была полной и округлой, с латинским ороговевшим звучанием. Он умело переключался между возвышенными сентенциями и сложными подробностями.

Слова соскользнули с головы Баллисты, словно капли дождя с черепичной крыши. Никто не ожидал успеха этого посольства: ни Шапур, ни Валериан, ни кто-либо из присутствующих. Макриан Хромой проявил недюжинную изобретательность и предусмотрительность, чтобы выдать Валериана персам. Возвращение престарелого императора было последним, чего он хотел. Вместо этого, как и сказал Квиет Баллисте в порыве ярости, Макриан намеревался передать императорский престол своим сыновьям. Речь Кледония продолжалась. Как давно заметил историк Тацит, правление императоров создало пропасть между словами и реальностью.

Внезапно Кледоний, размашисто извлек из-под тоги документ. Он начал читать. Это было письмо Валериана своему верному слуге Макриану. Это был прямой приказ комиту Священной Щедрости покинуть Самосату и явиться к императору в Карры.

В тишине, наступившей после риторического хода Кледония, Макриан поднялся на ноги, подошёл к краю возвышения и оперся на трость.

«Неужели кто-то настолько безумен, что добровольно станет рабом и военнопленным, вместо того чтобы быть свободным человеком?» Макриан покачал головой, словно поражённый безумием происходящего. «Кроме того, те, кто приказывают мне уйти отсюда, не мои хозяева. Один из них, Шапур, — враг. Другой, Валериан, сам себе не хозяин и, следовательно, никак не может быть нашим господином».

Это было открыто. Макриан публично отрицал, что Валериан больше не император. Хотя Баллиста знал, что коварный граф Священной Щедрости хлопотал об этом по меньшей мере год, он всё же был слегка шокирован. Северянин огляделся, чтобы посмотреть, как остальные это восприняли. На возвышении все головы, кроме одной, торжественно кивнули в знак согласия. Квиетус ликующе улыбался. И снова, по всему объёму базилики, звучало приглушённое одобрение. Баллиста отметил, что среди присутствующих была значительная часть тех высокопоставленных сенаторов, которые последовали за Валерианом на восток.

Макриан указал на Гаршаспа: «Ты вернёшься к своему господину завтра утром».

Когда переводчик закончил, сасанидский воин повернулся и, не сказав ни слова, вышел из комнаты.

Макриан взмахнул тростью. На ней сверкнула серебряная головка Александра Македонского. «Кледоний и Баллиста, вы останетесь здесь служить Res Publica».

Кледоний чётко высказался: «Не вернусь». Его худое лицо было словно маска. «Я связан таинством, которое я принёс Валериану Августу, и особой клятвой вернуться в Шапур».