Наконец писец закончил и был отпущен. Баллисте и Кледонию жестом пригласили подойти. Они опустились на животы у туши коня, вдыхая сильный запах крови.

«Встаньте». Драгоценности и корона царя Сасанидов сверкали в лучах утреннего солнца. Его тёмные, подведённые сурьмой глаза пристально смотрели на них.

«Но что же делать? Воля небес должна быть исполнена». Шапур продекламировал греческий стих с едва заметным восточным акцентом. Узнавание промелькнуло где-то под поверхностью мыслей Баллисты.

«Но как спросить то, что я хочу знать, не причинив тебе боли, вот в чём моя дилемма. И всё же я жажду удовлетворения», — Шапур поднял руки в притворной неуверенности.

Кледоний ответил: «Нет, задавай свой вопрос; не оставляй неисполненным ни одно желание. Твои желания – это также и то, чего желает моё сердце, великий царь». Только титул нарушал метр.

Шапур улыбнулся. Он направил свой лук на Баллисту. «А варвар из того края света, который не будет назван благочестивыми людьми, знает ли о деяниях троглодита из Саламина?»

«Человеку приходится терпеть бессмысленные поступки своих правителей». Когда Баллиста закончил цитату из Еврипида, на террасе воцарилась жуткая тишина.

Шапур захлопал в ладоши, запрокинул голову и рассмеялся. Окружающие быстро, но тише присоединились к нему.

«Сила Еврипида превосходит всё». Придворные резко замолчали, услышав слова царя. «Вчера вечером мы развлекались его поэзией. Каждый находит в ней то, что хочет. Воистину, сколько читателей, столько и толкований». Длинный ряд голов кивнул, признавая глубину слов монарха.

«Теперь к делам империи, — Шапур всё ещё говорил по-гречески, но его тон стал резче. — Небеса повелели мне захватить в войне, схватить вот этой моей правой рукой императора римлян. Теперь мой пленник Валериан умоляет меня восстановить его на троне. Он всем сердцем желает стать моим вассалом. Он хочет договориться о выкупе».

Баллиста краем глаза взглянул на Валериана. Тяжёлое старческое лицо оставалось неподвижным.

«Валериан уверяет меня, что никто не имеет большего влияния на увечного слугу, которого он оставил командовать войсками, которым посчастливилось остаться в Самосате, чем вы двое». Шапур сделал паузу. «Имя Кледония, посланника Макриана Хромого, было с радостью принято моими ушами и ушами моего двора. Кто мог бы лучше подойти для этой задачи, чем верный привратник, человек, который когда-то говорил «приходите», и люди приходили, который говорил «идите», и они уходили». Вежливое хихиканье пробежало по его свите в ответ на игривые слова царя.

Но многие были потрясены, нет – многие были возмущены именем Баллисты, неправедного человека, который тщетно сопротивлялся мне при Арете, который обманом заставил моего верного воина Гаршаспа Льва победить при Цирцезии, который осквернил чистоту огня телами павших. Даже наше величество было удивлено, когда мобады во главе с нашим верховным жрецом Кирдером высказались за то, чтобы отпустить тебя.

Баллиста взглянула на жрецов. Там было две чётко выраженные группы: одна выстроилась вокруг жреца с длинным носом и выдающимся подбородком, а Хормизд стоял у плеча того, кто, должно быть, был Кирдером Травяным; другая собралась вокруг фигуры в небесно-голубом плаще, жёлто-зелёных полосатых штанах и с длинной тростью из чёрного дерева. Между двумя группами ощущалась явная враждебность. При дворе каждого монарха есть фракции, подумала Баллиста.

«Однако аргументы, выдвинутые Кирдером и мобадами, были красноречивы, — продолжал Шапур. — Человек, которому Мазда не показал своего лица, не может знать путей праведности. Как мог варвар, родившийся в холодном краю мира, где находятся врата ада, обнаружить Мазду?»

Шапур наклонился вперёд и внимательно осмотрел Баллисту. «И всё, как сказал Хормизд: на твоём лице есть одна или две отметины Зла. Мазда, несомненно, не откроется человеку с веснушками».

Баллиста подавила желание покончить с собой и рассмеяться.

«А теперь перейдём к вопросу, который я должен тебе задать, — сказал Шапур. — Собираешься ли ты по своей воле и следуя обычаю своего народа, дать связывающую клятву, великую и страшную клятву, выполнить это поручение и, в случае успеха или неудачи, вернуться, чтобы совершить проскинез перед моим троном?»

Когда Баллиста и Кледоний дали согласие, Шапур приказал принести всё необходимое для ритуала. Жрецы вышли вперёд, неся несколько чаш и двух ягнят. Баллиста задался вопросом, что же всё-таки стоит за всем этим. О чём думал Валериан? Трудно было найти двух римских офицеров, более ненавистных Макриану Хромому. И какую игру затеял Царь Царей? Макриан предал Валериана Шапуру. Вряд ли он хотел освобождения старого императора и возвращения его к власти.

Хормизд передал Баллисте тяжёлый нож и одного из ягнят. Молодой перс объяснил по-гречески, какую форму примет клятва, и сказал, что Баллиста поклянётся первой. Сердце северянина сжалось от тяжести этих слов. Клятва есть клятва. Но другого выхода не было.

Присев, Баллиста зажал ягнёнка между бёдер. Тот жалобно заблеял. Одной рукой он осторожно приподнял его подбородок. Кинжалом он срезал несколько клочков шерсти с его головы. Он подбросил их в воздух. Они унеслись в усиливающемся ветру. Подняв руки к небу, он заговорил.

«Зевс, будь моим свидетелем прежде всего; высший, лучший из богов! Затем Земля, Солнце и Фурии, что рыщут по подземному миру, чтобы отомстить мёртвым, нарушившим клятвы, – клянусь, что выполню своё дело добросовестно. Я отправлюсь к Макриану и не пожалею сил, чтобы организовать выкуп Валериана, императора Рима. Клянусь, в случае успеха или неудачи, я вернусь, чтобы совершить проскинез перед троном Шапура, любимого Маздой царя арийцев и неарийцев».

Баллиста снова поднял голову ягнёнка, на этот раз грубо. Он провёл безжалостным клинком по его мягкому горлу. Маленький ягнёнок упал к его ногам, умирая, испуская дыхание.

Баллиста взял серебряную чашу в одну из своих окровавленных рук. «Зевс, бог величия, бог славы, все вы, бессмертные». Он вылил немного вина. «Если я нарушу клятву, пролью на землю мои мозги, как прольётся это вино, мои мозги и мозги моих сыновей».

Калгак и остальные подъехали к стенам Зевгмы поздно утром. Всё это заняло гораздо больше времени, чем они ожидали.

После оползня каледонец и три кавалериста спустились с того места, где они отгребли камни от скалы. Деметрий и другой далматинец остались там же, где их оставили, держа лошадей. Все сели в седла и ждали.

Максимус подвёл к ним коня. Хиберниец был весь в пудре, словно человек, проработавший целый день на гумне. На его щеке в пыли ярко-красный порез. Лицо его было неподвижным, измождённым. Он поблагодарил их, запинаясь, монотонно.

Калгакус уже видел подобное. Человек, смирившийся со смертью, неожиданно спасается, но вместо того, чтобы наслаждаться отсрочкой казни и эйфорией освобождения из тюрьмы, его одолевают тревоги и страхи, которые, как он думал, остались позади. Калгакус не слишком расстроился. Он знал, что настроение Максимуса меняется, как погода весной. Ибернианец в мгновение ока вернется в прежнее состояние.

Почти сразу после того, как они тронулись в путь, Калгакус заметил след, отходящий от их тропы и уходящий влево между сгибами холмов. Вскоре он увидел ещё один, поднимающийся по склону справа. По мере того, как звёзды гасли, а небо светлело, появлялись всё новые и новые следы.

Солнце взошло, когда они спускались с холмов, открывая широкую равнину, искусно обработанную человеком. Она была усеяна амбарами и фермами, а кое-где – деревушками и даже небольшими деревнями. Хотя некоторые здания были сожжены, это было сделано давно. На большинстве из них виднелись следы ремонта. По всей вероятности, разрушения произошли ещё во время предыдущего персидского вторжения, так называемого «смутного времени», семь лет назад. По обе стороны дороги тянулись густые рощи деревьев, в основном оливковых и фисташковых, виноградники, покрытые листвой и кукурузой, высокие даже в это начало года.

Калгакус взглянул на Максимуса. Лицо хибернца всё ещё сохраняло пустой, словно тысячепальцеобразный взгляд человека, вернувшегося из боя, близкого к смерти. Если Максимус не понимал, что его позиция, возможно, была излишней, Калгакус не собирался ему об этом говорить.

Лошади были изнурены, поэтому Калгак приказал воинам спешиться. Ведя под уздцы своих усталых скакунов, они плелись по равнине. Последний этап пути казался бесконечным. Вдали, на другом берегу Евфрата, возвышался округлый холм цитадели Зевгмы. Очертания города были отчётливо видны в ярком весеннем воздухе: красные крыши тесно стоящих домов, взбирающихся по склонам, острая линия стены, какое-то дерево, видневшееся над ними, и, на самой вершине, большой храм и дворец. Постепенно они смогли различить детали, но долгое время город, казалось, не приближался.

Наконец, они были всего в полумиле от городских стен. Они достигли окраин восточного некрополя. Калгак отдал приказ снова сесть на коней. Они проехали мимо множества гробниц, украшенных мрачными каменными изображениями. Среди массивных гирлянд из цветов, обрамляющих корзины с приношениями умершим, и орлов, которые, как надеялись благочестивые верующие, перенесут их души в лучший мир, были портреты. Мужчины стояли, почтенные в эллинских плащах и туниках; женщины скромно сидели. Дети сжимали в руках свои игрушки. Краска на многих шелушилась. Некоторые гробницы были взломаны и не запечатаны. Их двери были распахнуты, внутренности казались черными в солнечном свете.

Ничто из этого не удручало всадников. Они были почти в безопасности. Городские стены были не дальше, чем пастух может бросить палку. Калгак согнул раненую правую руку. Он получил ранение мечом в последней схватке, прежде чем они смогли выбраться из долины слёз. Рана болела невыносимо. И всё же вот они: безопасность в их руках и желанная надежда на щедрое вознаграждение от благодарного городского советника за возвращение потерянного сына. Калгак взглянул на мальчика, крепко спящего в седле перед Деметрием. Каледонец на мгновение задумался, как прошла семейная встреча, когда мать вернулась без ребёнка. Что ж, это их забота. Бесчувственным был бы отец, который не вознаградил бы, а вознаградил бы по мере своих возможностей, а то и больше, человека, который спас своего сына от судьбы, которая лишает его мужества навсегда, а может быть, и от самой смерти.

Заполучите достойное вознаграждение, примите ванну, выспитесь, переоденьтесь в чистое, а затем отправляйтесь выпить и познакомиться с девушкой. Максимус всегда мог рассчитывать на то, что он вынюхает последние два. Но их старый товарищ Кастрий, центурион III Скифского легиона, служил в Зевгме. Он был в курсе дела. По пути он повёл их в пару мест. Фешенебельное на берегу реки Апамея оказалось ужасно дорогим. Другое, бар возле военной базы, оказалось вполне приличным.

Калгак с большой теплотой думал о Кастриции. У центуриона было худое личико, сплошь морщины и точки, словно у мифического существа, выдуманного, чтобы развлекать детей своими проказами. Но до того, как он вступил в легионы, Кастриция приговорили к работе в рудниках – разве не существовало закона, запрещающего бывшим рабам вступать в легионы? – и он выжил. Более того, он пережил падение Ареты. Было бы грубой ошибкой принимать Кастриция за что-то безобидное, развлекающее детей.

«Виртус!» — раздался со стен вызов. Ворота были закрыты.

Калгак двинул своего коня вперёд. Он крикнул, что они не знают дневного пароля – они прибыли прямо из полевой армии к северу от Эдессы.

«Назовите себя», — крикнул охранник.

«Марк Клодий Калгак».

«Марк Клодий Максим».

«Марк Клодий Деметрий».

Калгак опознал мальчика — им оказался Антиох, сын Барлахи, член Буле Зевгмы, — а четверо далматинских воинов назвали свои имена, звания и подразделения.

«Подождите там», — последовал ответ.

Ожидая, Калгак подумал о Марке Клодии Баллисте. Когда англ даровал им свободу, он также, по закону, даровал им римское гражданство. Они, как предписывал обычай, приняли его преномен и номен как свои собственные. До конца жизни две трети их имён будут связывать этих четверых мужчин.

Калгак спустился с седла. Он потянул Бледного Коня за уши, почесал ему нос. Баллиста любил животное, и в этот ужасный момент ясности Калгак почувствовал, как сильно он любит Баллисту. Каледонец сам был почти ребёнком, когда его увели в рабство к северу от стены. Быстрая смена владельцев – слава богам, его внешность предотвратила слишком большой интерес к нему – и он оказался в Германии, в чертоге Исангрима, военачальника англов. Баллисте было всего четыре года, когда Исангрим поручил Калгаку служить слугой своему сыну. Баллиста был довольно застенчивым, чувствительным ребёнком. Калгак наблюдал за Баллистой, когда тот в юности пытался проявить храбрость на тренировочном полигоне, на охоте и, наконец, в пятнадцать лет, в бою. Калгак был там в тот ужасный день, когда римский центурион прискакал и объявил, что император Максимин Фракийский потребовал в заложники одного из сыновей Исангрима. Конечно, не могло быть и речи о том, что старший брат Баллисты сможет отправиться в путь.

Калгак наблюдал, как Баллиста преодолевает свои страдания. Он вместе с Баллистой отправился в чуждый ему мир римлян. В любом случае, Баллиста хорошо послужил империи. И всё же Калгак всегда жалел молодого англа, оторванного от своего народа так же, как и сам каледонец. Что бы ему ни грозило, Баллиста старался быть храбрым. А теперь он пленник Сасанидов.

Калгак уткнулся лицом в бок Бледного Коня. Даже если бы все невзгоды мира предстали перед ним, они бы его не тронули. Он и так был слишком сыт. Беззвучно он вознёс молитвы полузабытым богам своего детства, богам, в которых никогда по-настоящему не верил.

«Впустите их», — голос центуриона прервал уныние Калгака. Он выпрямился.

Ворота распахнулись. Они ввели коней. Мавританские воины, с оружием наготове, с недоверчивыми смуглыми лицами, окружили их. Ворота захлопнулись.