Раздался скрежет отодвигаемого засова, и дверь распахнулась. Двое выходцев с Востока с длинными мечами в руках оглядели толпу.

«Кто из вас Баллиста?»

Баллиста неохотно поднял руку. Это был нехороший поворот событий. Римский полководец, убивший столько восточных воинов при Арете, разбивший армию Сасанидов при Цирцезии, а затем в их глазах совершивший ужасное святотатство, сжег их тела, мог рассчитывать лишь на суровое гостеприимство со стороны Царя Царей.

«Ты пойдешь с нами».

Баллисте потребовалось некоторое время, чтобы выбраться из камеры. Сначала ему пришлось встать на ноги, опираясь на стену. Затем римским офицерам пришлось карабкаться друг на друга, потеряв всякое dignitas, чтобы расчистить себе путь.

Когда дверь закрылась, Баллиста услышала голос Сукцессиана. «Дисциплина, соблюдай дисциплину», — повторил префект претория.

«К чёрту тебя и твою римскую дисциплину», – подумала Баллиста. – «Я рождён воином англов. У нас свои способы борьбы со страхом. Всеотец, Глубокий Капюшон, Ослепляющий Смертью, рождённый Одином, не позволяй мне опозорить себя и своих предков».

Двое стражников схватили Баллисту за руки. Двое других, с оружием наготове, последовали за ним. Баллиста чувствовал, как открываются порезы на ступнях, пока он шаркал. Цепи, прикованные к лодыжкам, грозили споткнуться при каждом шаге. Любое движение причиняло адскую боль кандалам на запястьях и тяжесть цепи, соединявшей их.

Его вели по коридорам, проходя через дворцовые подвалы. Сначала он пытался запомнить каждый поворот. Потом понял, что забыл маршрут, которым они добирались до кельи. После этого он сосредоточился на том, чтобы не поддаться страху.

Охранники открыли дверь в другую камеру. Они втолкнули его внутрь, на удивление мягко. Он не упал во весь рост, лишь пошатнулся. Дверь закрылась. Засовы захлопнулись.

Замерев, Баллиста огляделся. В камере стоял затхлый запах, но чисто. Окон не было, поэтому было совершенно темно. Присев на корточки для неуклюжего ползания, Баллиста осмотрел свою новую тюрьму: примерно шесть на шесть шагов, голый земляной пол, грубые каменные стены, ничего подвижного, ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия.

С трудом Баллиста прислонился к стене. Он постарался устроиться как можно удобнее, отводя металл от ссадин и язв на запястьях и лодыжках. Теперь, когда он остался один, ему не хватало компании других офицеров. По крайней мере, они все вместе прошли через это.

Баллиста устал. Его усталость была рудой, которую каждый из последних двух дней рыл всё глубже, туннель всё дальше от света, воздух становился всё тяжелее. Он думал о Джулии, своей жене, об Исангриме и Дернхельме, двух своих прекрасных сыновьях. Он представлял себе их боль, когда весть о катастрофе достигнет Антиоха. Если он умрёт, услышат ли они когда-нибудь об этом? Или он просто исчезнет, и его конец станет пустотой, которую их разумы заполнят ужасными пытками и болью?

Закрыв глаза, Баллиста пообещал себе, что если появится шанс — чего бы это ни стоило, чего бы это ему ни стоило — он вернется к ним.

Дверь с грохотом распахнулась, и Баллиста на время ослепила светом. Вошли двое выходцев с Востока и поставили лампы на пол. Кто-то снаружи рассмеялся. Дверь захлопнулась. Баллиста взглянул на двух мужчин. Младшего он узнал смутно. Мужчина был одет в одежду персидского вельможи, лицо его было накрашено, вокруг глаз была подведена сурьма. От него веяло самодовольством и самоконтролем. Старший был одет более экстравагантно: куртка с пустыми, свисающими рукавами и меховой плащ, а волосы у него были заплетены в странные косы. Баллиста его не узнал. Незнакомец подошел к Баллисте и пнул его ногой. Удар пришелся по рукам. Мужчина крикнул что-то на языке, которого Баллиста никогда не слышал, и снова пнул.

«Встать», — сказал по-персидски стоявший у двери Сасанид.

Баллиста остался на месте. Он выглянул из-за поднятых рук, пытаясь выглядеть растерянным и беспомощным. «Латынь, я говорю только по-латыни».

Сасанид отошёл от двери. Он наклонился, приблизив своё лицо. Он действительно выглядел очень знакомым. Неприятно улыбнувшись, он заговорил: «Мы уже встречались. В первый раз, в Арете, твоё превосходное владение языком заставило меня отпустить тебя. Я поклялся, что расплата будет. Во второй раз, не так давно, твой статус посла лишил меня возможности отомстить».

Баллиста вспомнил: он был Варданом, сыном Нашбада, капитаном на службе у лорда Сурена. Куда бы ты ни пошёл, старые враги найдут тебя. И Воден знал, что Баллиста уже нажил себе достаточно врагов.

Когда Баллиста поднялся, Вардан схватил его сзади, прижав локти к бокам. Наручники врезались в запястья Баллисты, а цепь между ними туго сдавила ему живот.

«Будь уверен, северянин, тебя сегодня ничто не спасёт», — прошипел Вардан, обжигая ухо Баллисты своим жарким дыханием. «У нас целая ночь. Моя месть и удовольствие будут сладкими, когда они сойдутся воедино». Вардан рассмеялся. «Но сначала…»

Другой мужчина плюнул Баллисте в лицо. Он начал яростно кричать, и непонятность слов для северянина делала их ещё страшнее. Мужчина снова сплюнул. Его дыхание было тяжёлым от острой еды и крепкого вина. Этот мужчина был полон ненависти, но Баллиста не понимал, почему.

Мужчина отступил назад и снял один из своих тапочек. Выкрикивая оскорбления, он ударил Баллисту им по голове. Хотя тапочек был лёгким, ему было больно. Яростная атака продолжалась до тех пор, пока Вардан не произнес что-то на непонятном языке.

Вардан снова прошептал на ухо Баллисте: «Это Амазасп, царь грузинской Иберии. Ты убил его сына при Арете».

Вардан снова заговорил. Должно быть, на грузинском. Амазасп рассмеялся. Он начал расстёгивать пояс. «Не бойся, варвар, тебе недолго придётся жить с позором». Он ухмыльнулся. «А потом мы тебя убьем».

Баллиста откинулся назад, ударив Вардана о стену. Перс захрипел, когда от удара воздух выбился из его лёгких. Баллиста наступил левой пяткой на ногу Вардана, заставив его взвыть.

Амазасп наклонился вперёд, пытаясь натянуть штаны. Баллиста сделал выпад и зацепил цепь своих наручников за голову грузина. Притянув его к себе, Баллиста ударил его правым коленом в пах.

Когда Хамазасп согнулся пополам, Баллиста освободил цепь и, развернувшись, взмахнул ею. Твёрдые металлические звенья хлестнули Вардана по лицу. Раздался крик, брызнула кровь, и перс отшатнулся в сторону.

Дверь распахнулась. Баллиста бросился на стражников. Цепи на его лодыжках запутались в его ногах. Он упал на четвереньки. Поднявшись, он попытался подняться. Жестокий удар пришелся ему в подбородок. Голова откинулась назад. Вспыхнула ослепительная вспышка света, в ушах загрохотал грохот.

Что-то животное заставляет тело защищаться, даже когда разум затуманен. Баллиста обнаружил, что скрючился на полу, пытаясь прикрыть голову руками. Удары были сильными, точно рассчитанными. Один за другим они попадали ему в почки, живот, рот, уши. Баллиста чувствовал, как из носа хлещет кровь. Рот был полон осколков зубов. Избиение продолжалось безжалостно.

«Хватит», — раздался голос Вардана, казалось, издалека. Удары прекратились.

Баллиста лежал, его мышцы подергивались, его пронзала боль. Несколько человек схватили его. Его перевернули лицом вниз. Его конечности были вытянуты. Руки подтянули его тунику, схватили за пояс брюк.

«Стой!» — раздался в комнате новый голос, персидский, но смутно знакомый.

«Это не имеет никакого отношения к вам, жрецам, Хормизд».

«Великий бог Мазда повелел, чтобы всё было заботой его мобадов». Голос был сдержанным, но полным эмоций. «Я уверен, что ни ты, Вардан, ни царь Грузии не были бы настолько неправедны, чтобы отрицать, что каста воинов должна преклоняться перед кастой жрецов».

Повисло напряженное молчание, которое, по-видимому, указывало на нежелательное согласие.

«Даже если бы вас так глубоко сбил с пути Ахриман Злой, было бы неразумно для вассального царя или чиновника на службе у Владыки Сурена игнорировать волю Царя Царей, поклоняющегося Мазде». Голос становился всё более властным, становясь медоточивым. «Сам Шапур, да будет благословенно его имя, приказал привести к нему узника по имени Баллиста на первую аудиенцию дня, как только благочестивый Царь Ариев и неарийцев совершит обряды, встречающие рассвет. Теперь мои слуги позаботятся о узнике. Вы можете идти».

Баллиста услышал, как мужчины вышли из комнаты, их шаги и бормотание затихли в коридоре. С болью выплюнув крошечные кусочки зуба, он перевернулся. Над ним склонился молодой человек с серьёзным лицом и большой бородой. Баллиста провёл языком по его рассечённым губам. Он хрипло проговорил:

«Приветствую, Багоас. Давно не виделись». Баллиста лежал в тёплых водах тепидария. Вход был мучительным – ссадины жгли даже сильнее порезов, – но теперь вода оказалась невероятно приятной. Она благоухала гвоздикой. Наслаждаясь уединением небольшой личной ванны, Баллиста проверил своё физическое состояние. Его запястья, лодыжки и ступни были сильно изрезаны после марша. Всё остальное тело было покрыто синяками и ссадинами. Он прищурился, глядя в маленькое, отполированное до блеска металлическое зеркало, которое постоянно запотевало. Правый глаз у него был подбит, левый почти не зрачен. Передние зубы были сломаны; некоторые задние ужасно болели. Но, если не считать острой боли в левом боку при движении – вероятно, треснуло одно-два ребра – переломов у него, похоже, не было. Он был избит и истощен, однако, если бы представился шанс, он все еще мог бежать или сражаться.

Дверь открылась, и вошел молодой священник.

«Спасибо, Багоас… извините – Хормизд». Персидский юноша слегка улыбнулся, принимая поправку. «Знаешь, – продолжил Баллиста, – когда ты впервые присоединился к моей семье на Делосе, я подумал, что ты лжёшь, когда сказал, что это твоё настоящее имя».

«Эта мысль пришла мне в голову. Я не хотел, чтобы кто-то знал, из какой я семьи, до того, как меня схватили. Теперь о времени моего рабства не говорят при дворе. Божественный Король Королей постановил, что этого не должно быть. Это так же немыслимо, как и те предатели, приговорённые к Замку Забвения».

«Почему ты спас меня?»

«Такие вещи — мерзость. Когда я был… с тобой, твои люди Максимус и Калгак спасли меня от той же участи».

«Спасибо. Но ты уже вернул долг. Максимус сказал мне, что ты направил наших преследователей по ложному пути после падения Ареты».

Хормизд улыбнулся, его ровные зубы, обнажённые под чёрной бородой, казались очень белыми. «Тот, кто стремится быть добродетельным человеком, не станет ждать, пока влезет в долги, прежде чем сделает добро».

«Уверен. Но теперь я у тебя в долгу. Хотя трудно представить, как я смогу тебе отплатить».

«Никогда не знаешь, что уготовил человеку великий Мазда», — серьёзно сказал Хормизд. «А теперь позволь мне вымыть тебе голову. Без слуг разговор идёт свободнее».

Молодой перс опустился на колени у ванны. Он осторожно ощупывал пальцами раны на голове Баллисты, одновременно расчесывая длинные волосы северянина.

«Скажи мне», — спросила Баллиста через некоторое время, — «почему Вардан меня ненавидит?»

«За потерю заколки для волос с драгоценными камнями».

'Что?'

«Царь царей дал ему его. После того, как ты обманом заставил Вардана выпустить тебя за пределы Арете, его забрали обратно. Думаю, каждый раз, когда кто-то укладывает волосы Вардана, боль терзает его».

Баллиста рассмеялся. «Прав был древнегреческий мудрец Геродот: везде правит обычай».

«Пойдём, я помогу тебе выйти из ванны. Я позову слуг, чтобы они тебя вытерли. У тебя есть время поспать несколько часов, прежде чем тебя отведут к Царю Царей».

«Шапур действительно хочет меня видеть?»

'Да.'

'Почему?'

«Не мне это говорить». Стояла тёмная, тёплая весенняя ночь в Месопотамии. Баллисту вывели на вершину цитадели Карр. На восточном конце террасы, чуть в стороне, стояли два железных треножника. На одном из них сидел Кледоний. Баллисту подвели к другому. Он с облегчением сел. Даже в изящных шёлковых туфлях идти было больно. Пока Баллиста ждал, он наблюдал, как небо на востоке медленно бледнеет, приобретая цвет яичной скорлупы.

Царь царей вышел из дворца и остановился перед высоким золотым троном. Окружавшая его свита разделилась на две части. Слева от него находились жрецы, справа – высшая знать и его вассалы-цари. Среди них Баллиста заметил Валериана. Римский император стоял поодаль от Шапура. Царь Иберии, Хамазасп, находился значительно ближе к трону.

Огромный солнечный диск прорезал линию далёких холмов. Царь арийцев и неарийцев грациозно опустился на землю, раскинувшись во весь рост, и простерся ниц перед вновь воскресшим божеством. Воцарилась полная тишина, пока он кончиками пальцев посылал воздушный поцелуй. Затем он встал.

Перед Шапуром привели чистого белого жеребца. Высоко шагая, с выгнутой шеей, прекрасный Нисей покорно пошёл навстречу своей судьбе. Царь царей потёр ему нос, прошептал в бархатные ушки послание, которое тот должен был принять, а затем внезапно глубоко вонзил острый клинок в основание шеи жеребца. С ловкостью, приобретенной за долгую практику, он быстро выхватил нож и отступил в сторону. Из раны хлынула струя крови толщиной с человеческую руку.

Лошадь стояла совершенно неподвижно, пока её кровь утекала. Все смотрели. Казалось, длилось очень долгое время, кроме хлынувшей крови и растекающейся тёмной, мутной лужи, ничто не двигалось. Затем, без всяких предисловий, лошадь рухнула.

Когда конь умер и общение Шапура с его богом завершилось, все члены двора, включая Валериана, совершили проскинезу.

Шапур уселся на трон. Писец подошел ближе. Пригнувшись, он начал читать книгу. Хотя руки персидского царя играли тетивой лука, глаза его были внимательны. Звук не был слышен, но Баллиста понял, что дибир читает слова, произнесенные Шапуром накануне вечером, когда тот был пьян.