«Полегче, Калгакус, — позвал он. — Тело шпиона, должно быть, задержало их. Полегче, иначе будет падение, возможно, столкновение».

Каледонец задумался, а затем перевел коня на быстрый галоп.

Максимус посмотрел на небо. Ночь стремительно приближалась, ей оставалось совсем немного. Но они, должно быть, уже добрались до края холмов. Дальше – небольшая равнина, четыре-пять миль в ширину, и они окажутся в безопасности за стенами Зевгмы.

Маленькая фигурка стояла посреди тропы, когда они выехали за угол. Максимус и Калгакус изо всех сил натянули поводья, крепко уперевшись бедрами в кожу и дерево сёдел. Они обогнули препятствие, останавливаясь. Позади царила неразбериха. Конь Деметрия врезался в спину Бледного Коня. Чудом никто не сбил ребёнка.

Максимус оглядел склоны вокруг. Никакого движения. Ничего. Это не могла быть ловушка. Он перекинул ногу через шею Бледного Коня и спрыгнул на землю.

Ребёнок был красивым мальчиком лет восьми. На шее у него было тяжёлое, изящное украшение. Он плакал.

«Моя мама ушла. Она испугалась. Она сказала, что я слишком медлительна. Она ушла».

Максимус протянул руки. Ребёнок на секунду замешкался. Максимус знал, что его избитое лицо без кончика носа вряд ли внушит утешение. Он подхватил мальчика на руки. Ребёнок уткнулся лицом в плечо хибернианца.

«Мой отец на Буле Зевгмы. Он богатый человек. Он вознаградит тебя», — лепетал мальчик по-гречески.

«Нам лучше двигаться», — сказал Калгакус.

Максимус посадил мальчика на Бледного Коня, а затем запрыгнул ему за спину. Они тронулись в путь.

Они не успели далеко уйти, как услышали звуки погони: высокие, пронзительные крики, низкий рёв множества лошадей. Калгак прибавил шагу. Лошади реагировали медленно. Они устали так же, как и люди. Эти четыре дня вымотали их всех.

С вершины холма Максимус мельком увидел плоскую, пустынную серую равнину внизу; она была уже совсем близко. Когда тропа позади него пошла вниз, конь одного из солдат споткнулся. От усталости он чуть не разбился. Если бы это произошло, он бы увлек за собой и других.

«Это никуда не годится, — подумал Максимус. — Если мы выйдем на открытую равнину на изнурённых лошадях, персы догонят нас так же легко, как макрель».

Лошади с трудом поднимались по прямому склону. Он тянулся примерно на пятьдесят шагов. Холм слева поднимался небольшим отвесным обрывом. Камни, упавшие с его склона, были разбросаны по всей тропе. Ближе к вершине склона большая куча камней сузила тропу до одной гуськом.

«Место не хуже любого другого», – подумал Максимус. Он остановился, жестом пригласил Калгакуса присоединиться и жестом велел остальным пройти.

«Думаю, я останусь здесь на какое-то время». Максимус спрыгнул. Он отцепил щит от седла. «Смени коня и забери ребёнка».

Калгак ничего не ответил. Он с трудом спешился, взял свой щит и, пока Максимус держал головы обеих лошадей, взобрался на серого мерина позади мальчика.

«Ты уверен?» — спросил Калгакус.

— Конечно, — Максимус посмотрел на каледонца. — Перед тем, как мы покинули армию, я обещал Баллисте, что присмотрю за его ребятами. Теперь это на твоей совести.

— Да, так и есть. — Калгак не смотрел Максимусу в глаза. Его взгляд блуждал по склону скалы.

Был отчетливо слышен шум погони.

«Попрощайся за меня с Деметриусом».

— Хорошо. — Калгак отвязал налуч и колчан от седла Бледного Коня. Он бросил их Максимусу. — Оставь и мои.

Шум погони нарастал.

Калгакус подобрал поводья Бледного Коня, повернул голову и двинулся дальше. Он по-прежнему не встречался взглядом с Максимусом, продолжая поглядывать туда-сюда за обрыв.

Оставшись один, Максимус действовал быстро. Он отвёл коня немного дальше от большой груды камней и ремнём кожи стреножил ему передние ноги. Он схватил лук и колчан Калгака вместе со своими. Он отбежал назад и занял позицию чуть позади кургана. Он обнажил меч и положил его вместе со щитом перед собой, на землю, рядом с собой. Он подпер колчаны, чтобы легко дотянуться до стрел, и запасной лук рядом с ними. Он выбрал стрелу, проверил прямоту древка, проверил остриё. Удовлетворённый, он сделал зарубку, наполовину натянул тетиву и прицелился по следу.

Пока он ждал, время играло с Максимусом странные шутки. Оно замедлилось, остановилось совсем. Каждый вздох, казалось, длился целую вечность. Шум Сасанидов становился громче, но они не появлялись. Звуки словно затихали. Максимус ослабил натяжение лука. Он пересчитал стрелы: двадцать. Он посмотрел на звёзды, такие же непостижимые, как сердца людей. Они бледнели. Приближался рассвет.

Первые два сасанида застали его врасплох. Они бок о бок повернули за угол на хорошем галопе. Максим натянул лук. Он прицелился в того, что справа, намеренно опустив тетиву, намереваясь попасть в коня. Он выпустил стрелу. Схватив ещё одну, он увидел, что конь упал, а всадник катается в пыли. Он выстрелил в другого, но промахнулся. Стрела вонзилась коню в грудь. Животное перекувыркнулось вперёд, всадник перелетел через голову. Он с грохотом врезался в каменистую тропу.

Другой Сасанид одолел первую упавшую лошадь. Выхватив меч, он погнал коня вверх по склону. Максимус спокойно и размеренно выстрелил в него. Стрела сбросила его со спины коня. С сильным запахом крови в ноздрях, громкими лошадиными криками боли в ушах, конь промчался мимо Максимуса и убежал.

Оставшиеся у подножия склона сасаниды замерли, не зная, сколько противников против них, не зная, идти ли вперёд или отступать. Максимус снова и снова натягивал и отпускал тетиву. Смертоносные стрелы свистели в бледно-сером предрассветном свете.

Слева на него мчался пеший воин с Востока. Максимус выронил лук. Он присел, чтобы подобрать меч, и его противник навис над ним. Сасанид занес меч над головой, держа его двумя руками. Длинный клинок начал опускаться, словно топор. Развернув меч вперёд, Максимус ринулся вперёд под удар. Остриё гладиуса хибернца вонзилось в живот Сасанида. Двое мужчин прижались друг к другу. В воздухе витал запах бойни. Максимус оттолкнул всё ещё задыхающегося воина с Востока.

Сасаниды отступили и скрылись из виду. Выглянув из-под щита из-за камней, Максимус увидел двух мёртвых лошадей и двух убитых людей. Больше ничего. Он пересчитал оставшиеся стрелы: восемь. Он раздумывал, не бежать ли. Выиграл ли он достаточно времени для остальных?

Времени уже не было. Нарастающий боевой клич. Сасаниды снова наступали. Максимус опустил щит, вскочил на ноги и натянул лук. Персы с грохотом появились в поле зрения. Максимус отпустил лук. Он схватил ещё одну стрелу. Работая как можно быстрее, он обрушил на врага шквал стрел.

Стрела просвистела на расстоянии вытянутой руки от его головы. На этот раз восточные воины, шедшие сзади, стреляли поверх голов передних.

Максимус снова выстрелил. Персидский конь упал. Он выстрелил ещё раз. Промахнулся. Он потянулся за новой стрелой. Стрелы больше не осталось. Он взял меч и щит. На этот раз их было не остановить.

Сасаниды почти настигли его. Он видел раздувающиеся ноздри их коней, слышал хруст длинных вымпелов. Небольшой камень отскочил от его шлема. Он взглянул вверх. Обрушился град камней. Над головой воздух был полон камней.

Максимус повернулся и побежал. Вокруг него полетели камни и булыжники. Один из них больно ударил его в плечо. Позади раздался ужасный рёв и скрежет.

Он миновал поток обломков. Максимус остановился и оглянулся. След был не виден за густым облаком пыли. Он стоял, тупо глядя на него. Рядом с ним заржала лошадь, борясь с путами. Максимус подошёл. Он обнаружил, что всё ещё держит меч в руке. Он вложил его в ножны. Должно быть, он уронил щит. Он успокоил лошадь, отвязал путы и взобрался ей на спину.

Пыль начала рассеиваться: тропа была почти полностью смыта оползнем. Сасаниды исчезли: либо были раздавлены, либо бежали.

Шум наверху заставил Максимуса поднять взгляд на вершину скалы. Уродливое лицо осторожно выглянуло из-за края. Увидев хибернианца, оно расплылось в широкой улыбке.

«Постарайся не выглядеть таким удивлённым. Кто, по-твоему, спасёт такого, как ты? Неужели ты думаешь, что боги любят тебя настолько, чтобы устроить оползень? Я сам в этом не уверен», — сказал Калгак. «А теперь мне нужно снова найти дорогу вниз».

Прижавшись спиной к стене, Баллиста не мог пошевелиться. Его бёдра были прижаты к земле двумя другими воинами: трибуном Марком Аццием слева и Камиллом из VI Галликана справа. Баллиста чувствовал исходящий от их тел жар. С него самого капал пот. Воздух был густым, и ему было трудно дышать.

Баллиста всегда боялся замкнутого пространства. Подземная камера была крошечной. Большинство старших офицеров римской полевой армии были загнаны туда, и им едва хватало места. Баллисте отчаянно хотелось размять ноги, осмотреть израненные и окровавленные ступни, но места не было.

Dignitas Рима был унижен, император Валериан взят в плен, вся его армия погибла или сдалась. Почти всё высшее командование было согнано, словно рабы, в эту вонючую тюрьму – почти все: Валериана и его аббата Адмисибуса Кледония там не было. Их увезли в другое место, чтобы они подверглись дальнейшим унижениям и ликовали на досуге. И Турпио тоже не было. Он был мёртв. Баллиста бросил последний взгляд на друга, когда они покидали долину слёз, последний взгляд на его отрубленную голову, насаженную на пику.

Откуда-то из толпы раздался голос префекта претория Суксециана. «Дисциплина, мы должны соблюдать дисциплину. Эти гады-сасаниды не знают дисциплины. Соблюдайте дисциплину, и мы сможем их победить». Он бормотал это снова и снова. Баллиста подумал, что Суксециан, возможно, сходит с ума. Если так, то неудивительно.

Поход на юг мог лишить рассудка любого. Это были два дня ада. Цепь пленных гнали вперёд ударами кнутов, древками копий, плашмя клинков, а иногда и лезвиями. Валериан шёл во главе шествия, одетый как раб, с терновым венцом, впивающимся в его старческую голову. Его офицеры, закованные в цепи, следовали за ним. У них отобрали сапоги, и они спотыкались, когда острые камни рвали им ноги. За ними плелся длинный хвост рядовых.

Было жарко, невыносимо жарко. Солнце над головой палило безжалостно. Клубящиеся облака пыли ослепляли их, застревали в горле, грозя задушить. Они ужасно хотели пить. Раз в день их гнали, как скот, на водопой. Многие так и не успели напиться, как их гнали дальше. Дважды им бросали чёрствый хлеб. Некоторые были настолько измотаны, что не могли есть; другие дрались из-за этих объедков.

К жестокости прибавилось ещё и унижение. Если человек падал, чтобы справить нужду, Сасаниды забавлялись, издеваясь и бросая камни, пока он сидел на корточках. Когда человек падал, его силой поднимали на ноги. Если он не мог подняться достаточно быстро, его тут же убивали.

Рядовые солдаты страдали больше офицеров. Никакие остатки восточного уважения к званиям не защитили их. Если взгляд молодого солдата, не полностью скрытого грязью и страданиями, случайно попадался на глаза охраннику, его вытаскивали из строя. Держа в седле, часто на виду, его насиловали, иногда многократно. После избиения жертву оставляли лежать в грязи. Некоторые, пошатываясь, возвращались к колонне; другие оставались лежать ничком в грязи. Баллиста наблюдал, как один из них, молодой юноша, которому ещё не было двадцати, закрыл голову и стал ждать смерти.

Вскоре после выступления они наткнулись на пересохший ручей, и марш был остановлен. Великолепный в пурпурно-белых одеждах, с развевающимися за спиной флагами, царь царей Сасанидов подъехал осмотреть ручей. Посоветовавшись с придворными, Шапур приказал спустить отряд легионеров в мелководье. Берега были окружены всадниками. Римляне упали на колени, протянув руки в мольбе. Это не помогло. Под насмешливый смех беззащитных воинов усеивали стрелами. Повелительный приказ, шквал ударов – и колонна была вынуждена идти по всё ещё истекающим кровью телам своих товарищей.

К концу первого дня они достигли Эдессы. Белостенный город всё ещё держался. Разрозненная вереница пленников остановилась на расстоянии выстрела стрелы, демонстрируя защитникам их ничтожность. Возле Баллисты трибун плакал, ощущая мучительную близость безопасности.

Валериана проводили к восточным воротам. Под давлением престарелый император позвал наместника. Когда тот появился, Валериан приказал ему сдать город. Высоко на крепостной стене Аврелий Дасий приложил палец к губам и послал воздушный поцелуй. Совершив проскинез, наместник отдал воинское приветствие и молча отвернулся.

На второй день их привели в Карры. Город возвышался вдали, на плоской равнине, словно платформа. По колонне прошёл слух, что Карры открыли ворота персам.

Не доходя нескольких миль до города, они остановились у храма Никаль, невесты Сина. Святилище богини Луны и её могущественного супруга представляло собой средоточие мирной жизни. Под бдительным надзором персов местные жрецы сновали по берегам священного озера. Вскоре был разжжён большой костёр и совершено всесожжение. Трудно было выбрать, что мучительнее – запах жарящихся целиком животных или вид недостижимо чистых вод озера.

Сасанидский вельможа подъехал к измотанным римским офицерам. Смеясь, он крикнул по-гречески: «Видите, мы обращаемся с вами, нашими почётными гостями, как с богами. Они тоже вкушают жертвенный дым».

Обычных ополченцев оставили за городскими стенами. Офицеров провели под богато украшенными воротами по улицам, где горожанам разрешалось глумиться и бросать предметы, а затем силой затащили в тесную, душную камеру.

«Дисциплина…» – бормотал префект претория во мраке. Ноги Баллисты свело судорогой. Извинившись перед Аврелианом, молодой италийец-префект втиснулся перед ним, и Баллиста мучительно согнул их. Он был измучен до смерти. Ему хотелось закрыть глаза, но он знал, что когда он снова их откроет, то спертый воздух тел и невозможность пошевелиться вызовут волну паники, которая может его поглотить. На марше он был рад не быть одним из рядовых, но теперь он бы многое отдал, чтобы быть с ними. По крайней мере, их лица овеял ночной воздух, и они наслаждались сладостной роскошью хоть немного свободного движения.