И когда это будет сделано или нет, что тогда? Есть ли загробная жизнь? Христиане, казалось, были в этом уверены. Она поддерживала их перед лицом стали и огня. Баллиста видел, какую безумную решимость это им давало. Но для него это было полной бессмыслицей. Воскрешение тела – какая чушь. Зачем возвращаться старым и немощным, сломленным болью того, что тебя убило? И если бы у тебя был выбор, как он мог бы сработать? Ты хотел быть тридцатилетним. Ты хотел быть с двадцатилетней женщиной, которую любил тогда. Но твои сыновья тогда не родились, и ты тоже хотел быть с ними. Что касается женщины, возможно, ей было лучше с кем-то другим. Это был бы снисходительный бог, который дал бы каждому христианину свой рай.

Родовая Валгалла Баллисты казалась куда лучшим выбором: ежедневное волнение битвы, скользящее по скользким ладоням. Боль терпишь, но потом раны чудесным образом заживают, каждый вечер устраивают пир – еда, питьё, поэзия, мужская дружба, а позже, когда звёзды кружатся по бездонному небу, женская любовь. Но даже здесь проблемы подкрадывались, словно Злой Дух. В детстве Баллисты в зале Всеотца не было ни слова о книгах. Но теперь, без чтения, его существование стало бы бесплодным. И его мальчики – не было никакой уверенности, что они присоединятся к нему. И быть без них было бы гораздо хуже, чем потерять все книги на свете. Двадцать три зимы в империи изменили его. Мальчики изменили его.

Баллиста почувствовал голод. Он позвал преторианца, чтобы тот принес ему хлеба, сыра и ветчины. После ухода солдата он понял, что с ветчиной в городе, где местные жители, похоже, не едят свинину, может быть сложно. Впрочем, римские солдаты никогда не славились своей восприимчивостью к чужим культурам.

Как только принесли еду, ветчину и всё остальное, внизу на улице появилась кавалькада Квиета. Император был одет в восточный костюм и сопровождался двадцатью великолепно убранными эмесенскими всадниками.

Баллиста обедал, когда преторианец привёл пару местных солдат. Те обыскали северянина со всей наглостью, на какую только были способны. Они отобрали у него еду, подозрительно ощупали плащ и письменные принадлежности и оглядели крошечную площадку в поисках скрытого оружия. Насытившись, один из них спустился вниз по лестнице. Ни он, ни преторианец не отрывали глаз от Баллисты.

Императору потребовалось некоторое время, чтобы подняться на вершину башни. Когда он вышел, он был запыхавшимся, опираясь на руку человека с Востока. За ним последовал ещё один преторианец.

У Баллисты едва хватило места для выполнения проскинеза.

Квиет стряхнул с себя десантника. Четверо вооружённых людей сгрудились на верхней ступеньке, оставляя лишь немного места для императора и префекта претория.

«Вставай», — раздраженно сказал Квиетус. «Лучше бы это оказалось правдой».

Поднявшись на ноги, Баллиста поднял клочок папируса и стило. «Этого и быть не может, господин». Он протянул ему скрученный папирус.

Квайетус развернул его и прочитал: «Ваш посланник сказал, что это было переброшено через стену, привязанное к стреле. Это идентификационный номер подразделения, которое желает перейти к нам».

«Первый отряд, желающий броситься на вашу клеменцию. Будут и другие», — сказал Баллиста. «Вполне логично, что это Легион III Феликс. Вексилляция этого отряда уже служит вам».

«И вы договорились со стрелком о подтверждении этого сигнала?»

«Я должен взмахнуть чёрным плащом с этой башни. Если такой же плащ будет взмахнут с осадных линий внизу, III легион войдёт в город через Пальмирские ворота сегодня ночью».

«Ну, чего ты ждешь? Давай, приступай».

Баллиста наклонился и взял плащ в левую руку. Он поднял его высоко над головой. Убедившись, что его видно как изнутри, так и снаружи города, он энергично взмахнул им.

«Откуда в их рядах они ответят?» — Квиетус облокотился на парапет и посмотрел наружу.

«Не знаю, господин». Баллиста откинул плащ. «Мы должны наблюдать и ждать».

«Вот! Вот он!» — указывал Квайетус, сосредоточив всё своё внимание на враге снаружи.

Не думай, просто действуй.

Баллиста вонзил стилос в шею императора. Квиетус, завывая, попытался повернуться, хватаясь за рану. Баллиста выдернул стилос и бросил его. Он услышал движение позади себя. Он схватил императора, одной рукой вцепившись в вышитый перед туники Квиетуса, другой – в пах. Кровь текла по ним обоим. Баллиста втащил его на стену, оттолкнул назад. Руки Квиетуса вцепились. Одна вцепилась в волосы Баллисты, другая царапала ему лицо. Ещё более резкие движения на верхней площадке лестницы, скрывшись из виду. Баллиста вытолкнул Квиетуса за зубцы. Только ноги императора всё ещё оставались в башне.

Баллиста отпустила.

Маленькие, прикрытые мешочками глаза Квайетуса расширились от осознания и страха, грязный маленький рот открылся в отчаянном крике.

Баллиста почувствовал боль, когда у него вырвали клок волос.

Квайетус упал, безнадежно размахивая руками и ногами, пока он скатывался по отвесной каменной стене на твердые, непреклонные камни внизу.

Ни звука позади Баллисты. На него не нападали. Он медленно повернулся. Он был безоружен. Он даже выронил стилус.

Двое преторианцев стояли напротив него, обнажив мечи.

Лужа крови вытекла оттуда, где лежал один из восточных. Она начала капать и перелилась через верхнюю ступеньку. Другого эмесинца нигде не было видно.

Баллиста взглянула на преторианцев. У одного из них было характерное угловатое лицо с огромным крючковатым носом.

Преторианцы переглянулись, а затем снова посмотрели на Баллисту.

Как один, они перевернули мечи, вытянули рукояти вперед и закричали.

«Аве Цезарь!» Аве император Марк Клодий Баллиста Август!»

Империум трёх человек, один из которых был императором. Всего было десять подданных, весь контуберний находился в Башне Отчаяния, но Баллиста отправил по одному в каждый из шести легионов и по одному к Кастрицию и Рутилу. Никто из них не вернулся. Он остался стоять у подножия башни с Ахалой и Малхом, двумя преторианцами, которые первоначально провозгласили его императором.

Баллиста рассмеялся над невероятностью его возвышения. Безоружный варвар. Он даже оставил стило где-то на стене. Новый август с десятью последователями. Теперь осталось двое. Хорошо, что эмесенские кавалеристы разбежались после гибели Квиета. Но это правление всё равно могло оказаться очень коротким.

Раздался топот бегущих ног. Подбитые сапоги, звенящая сбруя. Солдаты быстро приближались, и их было немало. Царствование это могло оказаться очень коротким.

Баллиста увидела, как Ахала и Малх переглянулись. Теперь любые опасения были напрасны. Их судьба была связана с его судьбой, как собака с телегой.

Из-за угла показались солдаты – солдаты XVI легиона Флавия Фирма, выглянув из-за щитов. Их было около сорока человек во главе с центурионом. В стеснённых условиях армии это длилось целое столетие. Легионеры обнажили мечи. Они не сомневались, куда направляются. Они бежали целенаправленно.

«Тит пошёл к ним, — сказал Малх. — Он ведёт их к нам».

«Я его не вижу», — сказал Ахала.

Малх умоляюще посмотрел на Ахалу. Тот покачал угловатой головой. Делать было нечего. Тем двоим, кто первыми приветствовал неудачливого самозванца, бежать было некуда.

Солнечный свет отражался на движущихся лезвиях.

Сотник взмахнул правой рукой.

Легионеры остановились. В пяти-шести шагах от них. Они задыхались. Они устали, но были готовы убивать – в них царила эта дикость.

«Владыка». Центурион отдал честь. Он был не молод. Внушительный набор наград на его доспехах дребезжал, а грудь тяжело вздымалась. «Владыка, Сампсигерам провозгласил себя императором. Он приказал укрепить дворец. Он ведёт войска на захват храма Элагабала».

Не было ни восторженных возгласов, ни проскинезы, но центурион назвал Баллисту Доминусом. Императором или префектом? Вопрос стоял на волоске. Но он явно предпочёл бы повести своих людей по приказу Баллисты, а не жреца-царя Эмесы.

«Ты знаешь, сколько у него людей, центурион?» — Голос Баллисты был спокойным и уверенным.

«Без понятия, господин. Была драка. Люди Сампсигерама напали на тех, кто не хотел приносить ему таинство».

«Есть ли у него и римляне, и эмесенцы?»

«Мы видели несколько солдат из III Галльского легиона, а также несколько вспомогательных подразделений».

Это не стало большим сюрпризом. III Галльский легион долгое время был местным легионом. Он поддерживал других претендентов – Гелиогабала, Иотапиана, Урания Антонина – из царского дома Эмесы.

«Отказался ли кто-нибудь из воинов Эмесена признать его?»

«Насколько я знаю, нет, Доминус».

«Фокус с Акциумом, — подумал Баллиста, — надо будет попробовать». Октавиан, первый август, объявил войну не Марку Антонию, а Клеопатре. Превратить гражданскую войну в чужую. Все римляне на другой стороне были настолько развращены развращенными иностранными обычаями, как и Антоний, что перестали считаться римлянами.

«Люди идут, Господин», — сказал Ахала.

Эти солдаты шли без лишней спешки. Они были из регулярного вспомогательного отряда, дакийских копейщиков, около восьмидесяти человек. Они остановились как один и отдали честь. В надежде на дарственный дар они двигались, словно на плацу.

«Аве Император Цезарь Марк Клодий Баллиста».

Их центурион представился и объявил, что необходимо найти императорские регалии: диадему и пурпурную мантию, священный огонь, дубовые и лавровые венки. И ликторы – необходимо найти нужное количество ликторов, несущих фасции.

Баллиста поблагодарил его, но сказал, что найти ему оружие и доспехи – задача более насущная. Это было одобрено всеми присутствовавшими воинами. Баллиста отправил пару легионеров к Гиппотою в арендованный дом за снаряжением, а ещё одного – к Пальмирским воротам, чтобы поговорить с Кастрицием. Он собирался отправить одного из них проверить тюрьму, но вспомнил, что Сампсигерам укрепил дворец.

Теперь у Баллисты было около ста двадцати человек. Он знал, что ещё больше людей готовы сражаться с Сампсигерамом, уже сражаются с ним. Время произнести речь, пока они собирают доспехи, а затем отправиться попытать счастья в войне в храме Элагабала.

«Комилиции», – голос Баллисты привык доноситься до задних рядов. – «Триант мёртв! Я убил его голыми руками – вот этими руками». Он замолчал, а они разразились ликованием. – «У меня не было иной мысли, кроме как освободить армию и Res Publica от его гнусных деяний, от грязных деяний, которые унизили всех нас. Когда солдаты провозгласили меня императором, я был крайне удивлён. Я не стремлюсь к высокой должности. Я бы сейчас ушёл, но ситуация не позволяет этого. Res Publica снова в смертельной опасности. Тиран, может быть, и мёртв, но его учитель в тирании – или, вернее, его муж? – жив. Сампсигерам, этот цинед, этот хихикающий маленький восточный уроженец, не только жив, но и имеет наглость претендовать на пурпур! Эти высокомерные восточные люди никогда ничему не учатся. «Мы все знаем, что случилось с его родственником Гелиогабалом — его протащили по улицам на крюке, а затем засунули в канализацию».

«Крючок, крючок... тащи его, тащи его».

Баллиста взмахнул рукой, призывая к тишине. Скандирование стихло, словно исполняемое хорошо сыгранным хором.

«А кто его поддерживает? Кучка таких же, как он, с Востока».

Солдаты издевались — откуда бы они ни пришли, их главной отличительной чертой было то, что они были римскими солдатами.

«Подожди!» — крикнула Баллиста. «Не будь слишком самоуверенным. Нам предстоит опасная схватка. Эти восточные ребята крепкие — они всегда носят только самые тонкие шёлки. И у них есть выносливость — им придётся всю ночь терпеть это».

Солдатам эта штука нравилась. Баллиста знал, что всё это чушь. Но солдатам эта штука нравилась.

«Если встретите кого-нибудь из III Галльского легиона, не волнуйтесь. Они здесь так долго, что стали местными. Они хуже местных – научили местных сосать. Ни один из них не начинал свою жизнь, брошенным на куче навоза где-нибудь в закоулках Рафанеи или какой-нибудь другой сирийской дыры».

«К черту их, к черту их…»

«Пора пойти и сбросить этого женоподобного ублюдка с трона. Сампсигерам прячется в храме Элагабала. Бог ему не поможет. Мы вытащим его и убьем».

«Тащи его, тащи его... крюк, крюк».

«Помните, храм священен. Любой солдат, разграбивший его, понесёт строжайшее наказание. Но дворец — нет. После того, как мы разберёмся с Сампсигерамом, посмотрим, что там можно найти?»

«Ныряет на мили, ныряет на мили».

«После того как я осмотрю его сокровищницу — все богатства, награбленные алчностью отца Квиета, — будет объявлено о пожертвовании верным войскам».

«Богатый солдат, богатый солдат».

Гиппофос и ещё несколько человек появились с оружием и доспехами Баллисты, с его оригинальным шлемом с птичьим гребнем. Они помогли ему надеть его. От Кастриция всё ещё не было вестей о его сыновьях и Юлии, но ему пришлось выбросить их из головы.

Войска построились и двинулись в путь.

По пути через город к их отряду присоединилась целая ала далматинской кавалерии. Они прибыли прямо из казарм. Лошадей они оставили позади, поскольку те были непригодны для городских боёв. Они были легко вооружены, и их было всего около двухсот пятидесяти, но для небольшого отряда Баллисты они стали весьма желанным пополнением. Великий храм Элагабала находился на окружённой стеной территории, однако никаких попыток защитить внешние стены предпринято не было. Главные ворота стояли без присмотра и открытыми.

Возможно, у Сампсигерама было не так уж много людей. Он бы оставил значительную часть для защиты дворца. Вероятно, ещё больше эмесенских воинов всё ещё находились на своих позициях на городских стенах. Баллиста гадал, что делают Рутил и Кастриций. Это был бы подходящий момент для атаки Одената.

Пока его люди выстраивались на улице, Баллиста заглянул внутрь через ворота. Храм на высоком постаменте находился примерно в ста шагах от них. На полпути между воротами и храмом находился главный алтарь. Баллиста отметил, что три его костра всё ещё горели. Другого укрытия не было. Священная роща находилась слева, на уровне храма. Справа не было ничего, кроме каких-то хозяйственных построек за храмом. Около сотни эмесенских лучников выстроились у подножия ступеней перед храмом. Ещё больше их было на фронтоне и крыше. Вполне возможно, что ещё больше пряталось среди хвойных деревьев священной рощи.