Даже получив только что инструкции, Баллиста, Кастраций и Юкундус вряд ли нашли бы этот уединённый дворик самостоятельно. На следующее утро после неудавшегося набега это не было проверено. Вызванные в спешке, они прибыли к главным воротам и были взяты под охрану не менее чем шестнадцатью стражниками Эмесенского королевского дома. Как и пробормотал Юкундус, шансы были меньше пяти к одному.

Со времён первого императора преторианцы были одними из немногих, кому разрешалось носить оружие в присутствии императора. Недавно созданная должность префекта кавалерии была одной из таких. Ничего подобного больше не существовало при дворе Квиета. Эмесенские стражники грубо разоружили и тщательно обыскали Баллисту и двух других. Их оружие и доспехи были небрежно сложены у стены. Жители Востока, не обращая внимания на раненых иноземных dignitas, гнали их, словно осуждённых, по бесчисленным коридорам дворца.

Как и во дворце Миноса, в самом сердце лабиринта царило нечто неприятное. Квиет поначалу совершенно игнорировал новоприбывших. Император был одет по восточной моде: длинные струящиеся одежды, украшенный драгоценными камнями кинжал за поясом. Под руку с Сампсигерамом он бродил по двору. Квиет осматривал всё вокруг, отдавал приказы и выговоры, а иногда даже и подбадривал.

Открытое пространство было похоже на улей жизни. В одном конце рабы раскладывали огромное количество драгоценностей: картины, скульптуры, обеденные сервизы из золота, серебра и электрума, замысловатые ковры и занавески, шёлковые одежды. Квиетус внимательно рассматривал их, склонив голову набок и поправляя волосы пальцем. Иногда он приказывал убрать один предмет и поставить другой на его место. Напротив всего этого другие рабы сооружали замысловатый костёр, явно слишком близко к стене; от количества возлитых благовоний он горел с всепоглощающей яростью.

Баллиста никогда раньше не видела ничего подобного, но все это показалось ей странно знакомым.

Над всем двором был натянут тент. Он был разорван в центре и пропускал яркий свет. Рабы осторожно обходили его, словно он был твердым. Император и его друг обходили его стороной, словно он мог причинить им боль.

Несмотря на тень, было жарко. Вскоре Квиету и его хрупкому восточному царю-жрецу потребовался отдых. По первому требованию работа была приостановлена. Вынесли ложе, и они возлегли между горой роскоши и наполовину сложенным костром. Они потягивали напитки, охлаждённые снегом Ливанских гор.

Баллиста застыла, словно окаменев. Кастраций и Юкунд сделали то же самое. Они были безоружны, окружены стражей, терзаемые обоснованными страхами. Слова Квиетуса при их последней встрече снова и снова крутились в голове Баллисты: к рассвету Лев Солнца будет мёртв, или пострадают другие. Северянин представил себе сенатора Астирия в сумраке храма; его безголовое тело в луже крови. Лучше уж это случится с ним самим, здесь и сейчас, в этом душном дворе, чем какой-либо вред его ребятам. Пусть это закончится. Именно ожидание всегда грозило лишить тебя мужества. Спокойствие, спокойствие. В каком-то смысле, что такое жизнь, как не долгое ожидание последнего, ужасного события?

Наконец Квайетус взмахнул рукой с длинным рукавом, подзывая их. Они поднялись из проскинеса. Песок во дворе полили водой, чтобы не было пыли. Она комьями падала с их туник.

Квиетус указал на картину, безжизненно подняв ладонь. Баллиста узнал в ней картину с консилиума во дворце Антиохии: «Свадьба Александра» кисти Аэтиона.

«Как ты думаешь, что это значит?» — спросил Квайетус.

У трех офицеров, возможно, и были какие-то взгляды, но они молчали.

«Мой дорогой Сампсигерамус думает, что это показывает, как любовь и секс могут заставить даже самых воинственных людей, таких как великие завоеватели, забыть поле битвы и смягчить их воинственные натуры».

Квиет нежно провёл рукой по волосам Сампсигерама. «Мой дорогой мальчик слишком доверчив. Посмотри, что делают эти амуры. Одни отвлекают Александра, срывая одежду с Роксаны. Другие утаскивают его оружие за пределы досягаемости. Всё это время двое мужчин стоят за его спиной, ещё один выглядывает из-за двери. Предательство — это всего лишь аллегория предательства».

В тишине хрустнул тент.

«Меня ничто не избежало», — жаловался Квиет. «Ни разочарования, ни предательства, ни бесчестия, ни измены. Меоний Астианакс, Помпоний Басс, даже этот слабый старый дурак Феодор — все предатели. По крайней мере, Фабий Лабеон познаёт высшую цену предательства».

Квайетус вдруг широко развел руками ладонями вверх. «А где сегодня утром Лев Солнца? Он что, ползает в грязи у моих ног? Вместо этого вы стоите здесь втроём. Скажите, почему вчерашний рейд закончился позорным провалом? Что это было, если не очередное предательство?»

«Нет, господин», — Баллиста удивился, насколько решительно прозвучал его голос. «Пальмирцы были бдительны. Наши люди были недисциплинированными. Это была неудача. Никакого предательства».

«Этого не может быть», — Квайетус был непреклонен. «Кто-то должен понести ответственность, иначе мир может решить, что эта ошибка бросает тень на наше величие. Наши величия должны быть неприкосновенны». Его взгляд лихорадочно скользнул по трём офицерам. «И один из вас уже показал себя предателем».

Трое мужчин замерли неподвижно. Из углов двора появились новые стражники Эмесена. Офицеры были окружены. В этих восточных воинах не было ни капли вялости. Слышался лишь шелест выхватываемых мечей. Римляне же стояли с пустыми руками.

Баллиста измерила расстояние до императорского ложа. Пять, шесть шагов. Кольцо вооружённых стражников преграждало путь. У него не было оружия. Попробуй прорваться плечом, прими раны. Доберись до ложа. Схвати украшенный кинжал на поясе императора. Используй его, чтобы убить Квиетуса. Приставь клинок к горлу Сампсигерама. Стражники были его людьми. Договорись о безопасном проходе.

Это было безнадежно. Баллиста знал, что не сможет сделать и двух шагов.

«Ничего не пощадило… никакого предательства», — тихо сказал Квайетус.

Трое офицеров застыли в ожидании.

Квиетус ткнул пальцем в сторону Юкундуса. «Ты», — его голос был тихим, — «ты утешал моих врагов. Друг моего врага — мой враг».

Центурион знал, что от его слов зависит его жизнь. «Господин, я ничего подобного не делал. Должно быть, злонамеренный доносчик выдвинул ложное обвинение».

Квайетус, тихий, как сова, посмотрел на него.

«Владыка», — в голосе Юкундуса слышалось напряжение. «Владыка, доносчик, должно быть, нанят Оденатом и пытается устранить ваших верных офицеров».

«Вовсе нет, — сказал Квиетус. — То, что ты сделал, всем известно. Ты даже не сделал из этого секрета».

Юкундус молчал.

«Ты не можешь отрицать, что взял с собой всевозможные удобства в тюрьму Баллисты», — ухмыльнулся Квайетус, словно человек, которому повезло в игре в кости.

Первым отреагировал Баллиста. «Но, доминус, — воскликнул он, — я не враг тебе. Я один из твоих преторианских префектов. Ты доверил мне оборону города».

«Сейчас всё это правда, — крикнул Квайетус, — но тогда это было неправдой. Тогда я думал, что ты мой враг — этого достаточно. Юкундус открыто помог предателю, пригрозил тюремщику, что тот должен хорошо обращаться с предателем, предал всё моё доверие». Квайетус почти кричал; с его губ слетала слюна. «Какова цена верности, когда над моими желаниями открыто насмехаются?»

Баллиста не сдавался. «Ты доверяешь мне командование Эмесой. Юкундус — один из моих самых доверенных офицеров».

«Хвастаешься своей преданностью? Ну так докажи её сейчас. Возьми меч и казни предателя Юкундуса».

Стражник вышел вперед, перевернул меч и направил его рукоятью в сторону римлян.

Баллиста не двигалась.

«Рубей его, или ты умрешь вместе с ним».

Скрежет стали. Быстрый, как змея, Юкундус схватил меч. Его владелец отскочил назад.

Эмесенские стражники присели, готовые к бою, и ждали только движения или команды.

Юкундус изменил хватку и вонзил острие клинка себе под грудину.

«Я умру как мужчина, а не ради твоего развлечения», — Юкунд не отрывал взгляда от Квиетуса. «Ты умрёшь хуже. Молю богов, чтобы они отомстили за меня».

Юкундус бросился вперёд. Рукоять ударилась о песок. Клинок вонзился ему в внутренности. Он забился в бок, стоная от боли.

Баллиста оказался на коленях рядом с Юкундусом. «Добей его», — прошептал умирающий. Баллиста высвободил руки из рукояти. Он повернул клинок, вытащил его и снова ударил. Юкундус тяжело вздохнул и умер.

Баллиста поднялся на ноги. Колени его брюк были пропитаны кровью. Дымящийся меч всё ещё был в его руке.

Охранники подняли оружие.

Баллиста выронила меч. Он с грохотом упал на грязный, грязный песок.

«Ибо я тоже прах…», — размышлял Квиетус. «Жизнь не прощает слабости… Вы двое, возвращайтесь к своим обязанностям».

Они забрали своё оружие и доспехи. Оставив Юкундуса там, где он лежал, они взвалили на себя общую вину выжившего и свои собственные, более острые, более конкретные, индивидуальные грехи. Они пошли. На короткое время они остались одни. Баллиста обнял Кастриция за плечи и тихо, быстро заговорил ему на ухо. Кастриций свернул в свою ставку над Пальмирскими воротами. Баллиста пошёл к Башне Отчаяния. Он поднялся по винтовой лестнице. На страже стояли шесть преторианцев – почти все, кто мог вместиться на верхушке. Баллиста велел одному из них пойти за Калгаком; вольноотпущенник должен был принести своему патронусу свиток папируса, чернила и стило, а также свой лучший, любимый чёрный плащ. Баллиста наклонился вперёд, оперся локтями на низкий парапет и стал ждать.

Когда появился Калгак, Баллиста распустил всех преторианцев.

«Квайетус убил Юкундуса». В предисловии не было необходимости.

'Я слышал.'

«Из нас троих он был невиновен. Он исчез, когда я приказал Кастрикусу убедиться, что одно из артиллерийских орудий было выпущено раньше».

«Я это знаю. Но теперь ничего нельзя сделать».

«Квайетус разводит костер во дворце».

«Многие предпочтут убить себя, чем сдаться живыми — римляне возвели это в культ». Калгак пожал плечами. «Чем раньше этот ублюдок этим займётся, тем лучше».

«Он намеревается убить не только себя», — сказал Баллиста.

Калгак поджал губы.

«В Ассирии жил царь по имени Сарданапалл, — рассказывал Баллиста. — Он два года находился в осаде в своей столице, Ниневии. Когда надежды уже не осталось, он приказал собрать все свои драгоценности и всё, чем он наслаждался. Женщин и юношей, которых он совокуплял, всех лошадей, на которых ездил, — им перерезали горло. Тела и сокровища сожгли вместе с ним».

Калгак по-прежнему ничего не говорил.

«Квиетус складывает свои вещи у костра. Думаю, он намерен разыграть ассирийца. Он хочет, чтобы его кончина была отмечена оргией разрушения. Он унесёт с собой многих других. Квиетус безумен».

«Да, скорее всего», — сказал Калгакус. «Значит, тебе снова придётся играть в героя».

«Я собираюсь исполнить обет, который дал когда-то», — серьёзно сказал Баллиста. Затем он рассмеялся. «И ты тоже сможешь сыграть роль героя».

«Просто потрясающе», — без всякого выражения произнес Калгакус.

«Возьми двух смирных лошадей и какую-нибудь простую одежду. Не спускай глаз с этой башни. Когда увидишь, как я размахиваю этим лучшим чёрным плащом с зубцов стены, отправляйся в тюрьму. Убей тюремщика и всех его помощников – их редко бывает больше одного – они не похожи на бойцов. Скачите с мальчиками и Юлией к Пальмирским воротам. Кастраций ждёт тебя. Он выпустит тебя через потайные ворота. Отведи их к Хаддудаду и Оденату».

'А ты?'

«Я собираюсь сыграть на одержимости Квайетуса предательством, чтобы заставить его приехать сюда».

'А потом?'

«Не унывайте, рано или поздно он всё равно нас всех убьёт». Баллиста смотрела с Башни Опустошения на пустыню и посевы. Полоска возделанной земли была полна армии Одената. В пустыне царило ничто, абсолютная пустыня.

Если на тебе была только туника, то здесь, наверху, было почти прохладно, учитывая ветерок. Калгакус помог ему снять снаряжение. Хотя они и делали это раньше, прощаться со старым каледонцем было тяжело, очень тяжело. Почти целая жизнь, пропитанная почти невысказанной привязанностью. Калгакус спросил его, не поедет ли он к своим сыновьям. Баллиста не поехала. У него не хватило смелости. Передай им, что любит их. Передай ей тоже.

Старик ушел, не сказав ни слова жалобы.

Наверху, на башне, ждал Баллиста. Калгаку нужно было время, чтобы собрать лошадей и одежду. Солнце уже ползло по небу. В конце концов, Баллиста вызвал преторианца, чтобы тот отправился к Квиету с посланием.

Перед уходом Калгак передал вещи. Лучший чёрный плащ лежал у ног Баллисты. Письменные принадлежности были в его руках. Он должен был что-то написать. Письмо сыновьям и жене? В зависимости от того, как пойдут дела, его могли переврать и использовать против них. Он написал: «Legio III Felix». Затем он оторвал от свитка тонкую полоску папируса с надписью и намотал её на пальцы.

Баллиста, держа в одной руке стило, а в другой – клочок папируса, опиралась на зубцы и пыталась успокоить свои мысли. Норны сплели его судьбу. Продолжительность его жизни и день смерти были предопределены давным-давно. Ничто не могло изменить это.

Его разум не утихал. Слишком много вопросов роилось в нём, наступая друг другу на пятки. Придёт ли Квиетус? Скорее всего – его заманили вероломством, и он жаждал предательства. Достиг ли Максимус Пальмиры? Отвёз ли его Хаддудад к Оденату? Поверил ли Лев Солнца письму Баллисты? Наблюдает ли Максимус сейчас за этой самой башней откуда-то из лагеря? Никто ничего не мог сказать. Спасёт ли Калгак своих мальчиков и Юлию? В этом, самом важном вопросе, он чувствовал себя странно спокойно. Он не сомневался, что Калгак справится с тюремщиком и его помощниками. Конечно, Кастриций проведёт их через потайные ворота. Хаддудад был обязан семье Баллисты оказать ей всяческое гостеприимство. Он почти улыбнулся при мысли о Джулии и Батшибе вместе. Но что насчёт него самого – добьётся ли он успеха или потерпит неудачу?