Даже если бы они двинулись, вполне вероятно, что будет бой. Если Сасаниды пойдут на север, всё будет хорошо. Если они пойдут на запад, римляне могли надеяться последовать за ними и, выйдя из холмов, где-то на узкой равнине перед Евфратом, проскользнуть в Зевгму. Но если Сасаниды пойдут на восток, выбора не будет, неизбежно кровопролитие.

Одна из тёмно-серых теней изменила форму: перс вскочил в седло. Он тоже запел голосом, менее мелодичным, чем первый, но звучащим властно: «И как только пропел петух, те, кто стоял перед Таверной, закричали: «Откройте же Дверь!» Вы знаете, как мало нам осталось, «И, уйдя, мы уже не вернёмся».

Сасаниды все сели в седла. Они толпились, занимая позиции.

Максимус, с скользкими ладонями, затаил дыхание.

Восточный отряд с грохотом двинулся на север.

Деметрий, как это часто бывало, шёл сзади, держа лошадей. Помимо своих и Калгака, он держал вожжи серого мерина, которого Баллиста настояла приставить к Максимусу. В почти полной темноте, каждый раз, когда Бледный Конь переминался с ноги на ногу, бил копытом или просто громко дышал, мысли о владельце животного настойчиво и назойливо теснились в голове Деметрия. Он испытывал жалость, ужасную, ноющую жалость к большому светловолосому варвару, который когда-то владел молодым греком так же безраздельно, как владел конём. И благодарность. О рабстве и первых трёх годах рабства Деметрий предпочитал не думать. Это было настолько тяжёлое время, что обычно ему было легче сдаться, иногда даже притворяться перед самим собой, что он родился в рабстве – если ты ничего другого не знаешь, как это может быть так плохо? Через три года его купили секретарём Баллисты. Этот огромный варвар хорошо обращался с ним девять лет. Он не давал Деметрию повода для размышлений о старой поговорке: «Раб не должен ждать руки господина». Наконец, четырьмя днями ранее, на выжженном склоне холма, окружённый остатками разбитой армии, Баллиста подарил Деметрию то, чего он желал больше всего: свободу.

Шум, доносившийся с дальней стороны тропы, вернул Деметрия к пугающему настоящему. Он ничего не видел. Узкую горную тропу преграждали оставшиеся четыре далматинских воина и их лошади. Звёзды и молодая луна давали лишь слабый свет. Внезапно раздался грохот выпавших камней. Страх нарастал внутри, сжимая горло, пока он смотрел, как воины готовят оружие.

«Полегче, ребята», — мягко сказал Максимус. Солдаты расслабились. Деметрий вздохнул с облегчением.

Они сели на коней и тронулись. Они проехали через небольшой луг, где сходились три тропинки. Деметрий сжал кулак, зажав большой палец между указательным и указательным, в символическом жесте, отвращающем зло. Перекрёстки всегда были недобрыми местами; достаточно было вспомнить Эдипа, встретившего своего отца. Перекрёсток, где сходились три тропинки, и тьма; трудно было представить себе ситуацию, более подходящую для того, чтобы вызвать из подземного мира ужасную трёхголовую богиню Гекату и её ужасных приспешников.

После того, как они пересекли луг, холмы снова поднялись. В неземном свете белые скалы и чёрные тени превратили склоны в раздробленную или потрескавшуюся мозаику. Деметрий ехал сразу за Калгаком и Максимом. Рядом с ними он чувствовал себя в большей безопасности. Мягкий блеск Бледного Коня вернул его мысли к Баллисте. Как сложилась его жизнь в руках персов? Северянин месяцами бросал вызов Шапуру, Царю Царей, при Арете, перебил тысячи его воинов под городскими стенами. Он разгромил армию Сасанидов при Цирцезии – воды Хабораса окрасились в красный цвет от восточной крови. Хуже, гораздо хуже, он осквернил священный огонь, которому поклонялись зороастрийцы-сасаниды, сжег тела своих павших после битвы. Вряд ли всё сложилось для него благополучно.

Максимус и Калгакус склонили головы друг к другу и тихо бормотали. Хиберниец вывел Бледного Коня из строя. Проходя мимо, Деметрий улыбнулся. Максимус не ответил; его взгляд был где-то далеко, словно у рассеянного ребёнка. Серый конь, стоявший там, снова напомнил Деметрию о Баллисте. На том выжженном склоне холма, за несколько мгновений до их ухода, Баллиста обнял Максимуса и что-то прошептал ему на ухо. Хиберниец пообещал умереть, прежде чем позволит кому-либо причинить вред двум сыновьям Баллисты. При этом воспоминании Деметрий почувствовал укол ревности. Он отогнал её, как недостойную. Он не был воином. У него не было рук, способных убивать людей. Конечно же, Баллиста попросил бы своего старого соратника встать между вражескими клинками и телами его сыновей. Исангриму только что исполнилось восемь, а Дернхельму ещё не было двух; оба были прекрасны, и оба теперь остались без отца.

Взгляд Деметрия привлекло какое-то движение справа. Он пристально вгляделся. Ничего: только камни и тени. Он отвёл взгляд, когда снова увидел это. Да, вот оно. Высоко на склоне. Примерно на расстоянии метания диска. Движение. И тут он ясно увидел: тёмная фигура, пеший человек, двигающийся параллельно им.

Деметрий оглянулся на своих спутников. Казалось, никто больше не замечал преследователя на холме. Максимуса нигде не было видно. Когда Деметрий оглянулся, ему потребовалось несколько мгновений, чтобы снова заметить тень. Вот он. Потрёпанная серо-чёрная одежда, возможно, с лёгким оттенком красного. Он порхал от камня к камню. Он не издавал ни звука. С похолодением в сердце Деметрий увидел, что лицо преследователя тёмное, ужасно тёмное. Оно было чёрным. Сероглазая Афина, следи за нами, беззвучно прошептал он. За ними следил не смертный, а демон или призрак.

Некоторые призраки были тонкими, бесплотными призраками. Если попытаться схватить их, они ускользали сквозь твои руки, словно дым. Такие призраки были досадной помехой, но не могли причинить вреда. Демон на холме не был одним из них. Этот призрак был одним из ужасных. Это был воплощённый демон, нечто ужасное и опасное, что-то вроде Ликаса, убивавшего в Темезе и стариков, и молодых; вроде Поликрита Этолийского, который спустя девять месяцев восстал из гробницы, чтобы схватить своего сына-гермафродита, разорвать его на части и пожрать его тело.

Деметрий боролся с нарастающим потоком ужасных историй о привидениях. Иногда обширная начитанность и цепкая память могли стать проклятием. Он дико огляделся. Лица остальных ничего не выражали. Где же Максимус?

Деметрий, понуждая своего коня приблизиться к Калгаку, снова взглянул на существо на холме. В этот момент оно изменило форму, опустившись на четвереньки. Стремительно, словно волк или собака, оно побежало к следующему укрытию. Из темноты, отчётливо слышимый даже сквозь шум всадников, раздался рев осла. Зверь встал на дыбы, ненадолго встав на две ноги, огляделся, понюхал воздух, а затем соскользнул на землю и юркнул, словно змея, за камень.

Афина Паллада и все боги Олимпа, держите нас за руки. Деметрий был слишком напуган, чтобы молиться вслух. Это было хуже, чем демон. Гораздо, гораздо хуже. Их преследовала меняющая облик эмпуса, одна из ужасных служителей Гекаты из подземного мира. Геката, тёмная богиня, ни одному из желаний которой Зевс никогда не отказывал.

Деметрий читал у Филострата, что святой Аполлоний Тианский однажды одним криком разгромил эмпусу. Деметрий был слишком напуган, чтобы кричать. В конце концов, разве крик не навлечёт на них Сасанидов?

Молодой грек наклонился, едва не потеряв равновесие в седле от волнения, и схватил Калгака за руку.

«Тихо, молодой дурак», — прошипел каледонец.

Деметрий смотрел широко раскрытыми глазами, молча и непонимающе. Почему Калгак бездействовал? Где Максим? Почему эти варвары ничего не предприняли? Неужели они понятия не имели, на что способна эмпуса?

Пока они медленно ехали, Деметрий заметил, что Калгак краем глаза наблюдает за существом на холме. Каледонец застыл в ожидании. Его конь вскинул голову, почувствовав напряжение.

На холме, выше по склону, послышалось ещё одно движение. Ещё один тёмный силуэт проскользнул по горизонту. Он медленно спускался к тому месту, где скрывался первый.

Неужели этих тварей было двое? Тьма, усталость и страх сказывались на Деметрии. Боги, что, если эти твари охотятся стаями?

Первая тёмная фигура, должно быть, что-то услышала или почуяла. Она внезапно встала и оглядела склон холма. Затем, молниеносно, прыгнула и помчалась на запад. Вторая фигура бросилась в погоню. Камни выскальзывали из-под их ног. Сбивая другие, они градом покатились вниз, к тропинке.

Калгак пришпорил коня. Тот загрохотал копытами по тропе. Примерно через пятьдесят шагов каледонец остановил его, заскользив по земле. Несмотря на свой возраст, он спрыгнул с коня, вытащил из кобуры на седле пару дротиков и ринулся вверх по склону, чтобы отрезать беглецу путь.

Заметив новую угрозу, беглец попытался вернуться на склон. Но безуспешно: вторая фигура уже заняла позицию, готовая преградить путь к отступлению в этом направлении.

Подобно кельтским гончим, два преследователя преследовали добычу по каменистому склону. Они поворачивали её из стороны в сторону, неотступно приближаясь.

«Стой, или я тебя пронзю!» — крикнул Калгак по-гречески. Его добыча рванулась вперёд. Старый каледонец занес руку и мощно бросил. Копьё просвистело над плечом беглеца. Сверкнула искра, отскочив от камня.

Беглец остановился как вкопанный. Калгак схватил его за руки, заломил их за спину и повалил на землю, к ожидающим всадникам.

Максимус вернулся к мужчинам через несколько мгновений. «Чёрт, я чуть не умер», — выдохнул он.

С невыразимым облегчением Деметрий оглядел пленника. Он не был ни зрелищем, ни демоном, ни эмпусой: это был невысокий человек с зачернённым лицом, в шкуре тёмно-серого волка и шапке из шкуры ласки. Он тоже тяжело дышал.

Максимус быстро и эффективно обыскал пленника на предмет оружия. Не найдя его, он отступил назад и пнул его по ногам.

«Не убивайте меня! Милые боги, пожалуйста, не убивайте меня!» — мужчина говорил на латыни. Его речь была странной, словно он не практиковал её. Он был в ужасе. Он съежился на земле, стуча зубами.

«Мужество, — сказал Максимус. — Смерть — твоя последняя забота».

«Я всего лишь солдат, римлянин, как и ты. Пожалуйста, не убивай меня!»

«Имя? Звание? Подразделение?» — выпалил Максимус.

«Тит Эсувий, мили, III Скифский легион. Не причиняйте мне вреда», — слова вырвались из него.

«Ты дезертир».

«Нет, нет, Доминус, разведчик. Я разведчик».

«Что ты здесь делаешь?»

Заключённый сглотнул. «Просто пытаюсь вернуться в Зевгму. Пожалуйста, возьмите меня с собой».

«Откуда ты взялся?» — безжалостно спрашивал Максимус.

Снова сглатывание, лёгкое колебание. «Из действующей армии. Пожалуйста, возьмите меня с собой».

Максимус взглянул на Калгака и мотнул головой. Каледонец грубо поднял пленника на ноги, заломив ему руки за спину. Максимус выхватил меч. Клинок короткого гладиуса блеснул в бледном свете.

«Время сказать правду».

Мужчина зарыдал. «Да, это так. Пожалуйста, поверьте мне. У меня есть семья, не причиняйте мне вреда».

«Скажи мне», — спросил Максимус, — «тебя когда-нибудь привлекала восточная религия?» С этими словами он шагнул вперёд и ловко одной рукой расстёгнул ремень мужчины.

На лице заключённого отразились страх и непонимание. Он покачал головой. «Нет, никогда. Я не понимаю».

Два рывка, и брюки и нижнее белье мужчины оказались у него на коленях. «Нет интереса, скажем, к богине Артаргатис? Нет желания посетить её храм в Иераполисе?»

Подозрение омрачило лицо мужчины. «Нет, я… нет, никогда».

«Жаль, учитывая, что с тобой случится». Максимус протянул руку и схватил мужчину за яички. Другой рукой он показал ему меч. Мужчина захныкал. «Они неплохо зарабатывают, её преданные, галлы. Конечно, они кастрируют себя. И, кажется, они используют каменный клинок, скорее всего, кремень. Но mutatis mutandis – если ты выживешь, я уверен, они тебя примут».

Мужчина издавал бессвязные просящие звуки.

«И что же теперь будет? Ты собираешься рассказать мне правду или тебе пора в Иераполис?»

Словно прорвало плотину, слова полились потоком. «На самом деле меня зовут Тит Эсувий. Я родился в Лютеции, в Галлии. Я служил в кавалерийской але. Мы выступили на восток в поход Гордиана III. Я… я совершил ошибку. Мне пришлось дезертировать. Много лет я был с Сасанидами – женился, обзавёлся персидской семьёй. Сам владыка Сурен приказал мне отправиться в Зевгму, чтобы разведать обстановку. Что я мог сделать? У меня не было выбора. Пожалуйста, оставьте меня в живых. Я хочу снова увидеть своих детей».

Поток слов оборвался, когда один из далматинских солдат подвел свою лошадь к тылу. «Рептилии приближаются».

Пленник вырвался из рук Калгака. Он бросился на колени. «Пожалуйста, оставьте меня здесь – связанного и с кляпом во рту – я им ничего не скажу».

«Больше никаких слов», — лицо Максимуса было каменным.

Как только мужчина поднял руку, чтобы с мольбой схватить Максимуса за подбородок, меч хибернца взмахнул. Сверкающий рубящий удар пришёлся пленнику прямо по шее. Брызнула горячая кровь.

«Садись», — сказал Калгак.

Деметрий стоял возле трупа с полуотрубленной шеей. Максимус чистил клинок о волчью шкуру убитого.

«Ты обещал ему жизнь», — сказал грек.

«Нет, я сказал, что смерть — его последняя забота». Максимус вскочил на Бледного Коня. «Разве не для всех нас?» Они мчались во весь опор, Сасаниды не отставали от них. Грохот их копыт эхом отдавался от каменистых склонов по обе стороны. «По крайней мере, всё просто, — подумал Максимус, — всего два выбора: бежать или сражаться. Не нужно придумывать хитрые трюки с приманками, фонарями и прочим. Негде спрятаться и некуда идти, кроме как по одному пути: бежать или сражаться».

Тропа извивалась и петляла, поднималась и опускалась, петляя по холмам. Она была узкой, с рыхлым и неровным покрытием. Копыта лошадей царапали, скользя по крутым поворотам. Не раз всадникам приходилось хвататься за передние рога кавалерийских сёдел, чтобы не упасть. Пару раз Деметрий чуть не упал на пол. Молодой грек не был кентавром. Так больше продолжаться не может, подумал Максимус.