Баллиста нарушила наступившую тишину: «Господин, шторм вряд ли задержит пальмирцев надолго, не больше, чем на день».

«Говорят, у Одената прекрасная жена, — задумчиво произнес Квиетус. — Я буду наслаждаться ею, когда он будет побеждён».

Сампсигерамус многозначительно хихикнул.

Рутил заговорил. — Доминус, Оденат будет здесь завтра к сумеркам.

Квайетус проигнорировал его.

«Мы сформируем новый легион». Внезапно император выпрямился, полный безумной энергии. «Legio XXXI Macriana Victrix. Его символом станет символ моей семьи, образ Александра Македонского. Мой отец всегда говорил, что те, кто носит образ Македонского, получают поддержку во всех своих делах. То же самое будет и с легионом. После первой победы мы добавим к нему титул «Непокорённый». Рутил, призывники из Эмесы, и пополним его численность призывом из существующих легионов».

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы исполнить любой приказ», — сказал Рутил.

Квиет на мгновение поник. «Вокруг меня предательство. Меоний Астианакс – мой отец доверял ему. Теперь Помпоний Басс – он не поведёт армию вниз по Евфрату».

Император, ни с того ни с сего, оживился. «Но это не имеет значения, совершенно никакого. Мой принцепс Перегринорум всё устроил». Он посмотрел туда, где лежал Мацер, оглушённый алкоголем. Император нежно рассмеялся. «Прежде чем он уйдёт на заслуженный отдых – otium всегда следует за negotium, таков обычай предков-римлян, – мой возлюбленный кузен отправил послов с княжескими дарами к предводителю арабского союза в глубине пустыни. Джадима из Тануха поедет во главе его орды. Арабы нападут на Одената, развеют его армию, как мякину на гумне».

Новость была встречена молчанием. Офицеры старались не выдавать своих чувств. Мысль о том, что какой-либо союз арабов когда-либо мог выйти из пустыни и разбить регулярную армию в открытом бою, была настолько нелепой, что её трудно было описать словами.

Рутилус попытался снова: «Доминус, наши разведчики говорят, что шторм быстро стихнет. Оденат будет здесь завтра к закату».

«Завтра, послезавтра — неважно». Квиетус махнул рукой в сторону Баллисты. «В ту ночь, когда он прибудет, ты возглавишь набег в самое сердце его лагеря. Если не сможешь привести его ко мне живым, принеси мне его голову. С этим будет покончено».

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

«И Оденат тоже будет готов», – подумала Баллиста. – «Теперь о плане знают целая толпа стражников Эмесена и дворцовых девиц». Оденат знал, что задумал. У него наверняка есть шпионы во дворце».

«К следующему рассвету Лев Солнца будет мёртв, — тихо добавил Квиетус, — или пострадают другие». Ночь и недостаток темноты. Пламя факелов пилило на ветру. Оранжевое сияние освещало внутреннюю часть Пальмирских ворот. Лишь на самом верху высокой арки всё ещё царила ночь. Ниже, скульптуры орла, алтаря и конического камня Элагабала были слиты в подвижные тяжёлые рельефы. Под ними палимпсест граффити — благодарности богу за благополучное прибытие или мольбы о помощи, чтобы пересечь пустыню невредимыми — был почти различим.

Ночь и слишком много шума. Около пятисот преторианцев, собравшихся для рейда, топали ногами от холодного ветра, то просто от скуки. Распущенные гвозди на их сапогах звенели по мостовой. Слышался непрерывный звон и позвякивание снаряжения; на сбруе висели несколько тысяч металлических наград за доблесть и амулетов на удачу. Раздавался тихий гул разговоров. Одна или две группы передавали друг другу бурдюки с вином.

Дисциплина в армии Квиета была не на высоте. Но была и более глубокая причина поведения солдат. Преторианцы были прикомандированы из восточных легионов и пользовались среди офицеров репутацией людей с низкой дисциплиной. Да и как могло быть иначе? Их лагеря располагались не в мрачных пограничных твердынях, вроде Каледонии или Германии, а близ благоустроенных городов. Иногда они даже размещались в самих городах. И города эти были восточные. Большинство солдат были набраны из местных. По сути, они были жителями Востока, со всем, что подразумевало дерзость и разгульный образ жизни.

Никто не велел преторианцам обвязывать гвозди тряпками и снимать амулеты. Никто не приказывал им перестать болтать и пить. Не было абсолютной уверенности в том, что им подчинятся. Спросите любого легионера или члена вспомогательных войск на границе – преторианцам платили слишком много, они были высокомерны и изнежены; одни лишь перья и ленты; солдаты, словно на плацу, бесполезные в бою.

Не обращая внимания на шум, Баллиста прислонился к стене. Он закутался в старый чёрный плащ и закрыл глаза. Обычный запах римских солдат: немытых мужчин с нотками чеснока, дешёвых духов и кислого вина. Когда-то – когда центурион со своими людьми пришёл в чертог отца – он был чуждым и пугающим. Теперь – двадцать три зимы спустя – он был уютным и успокаивающим. Как и всё остальное, что мы считаем врождённым, обонятельные образы часто формируются обстоятельствами, неподвластными нам.

Баллиста поймал себя на мысли о Турпио. Его старый друг хвастался своим необычайно острым обонянием. Баллиста задался вопросом, какие запахи доносились до Турпио пять лет назад, когда он ждал под другими вратами в Пальмиру, в Арете, чтобы возглавить экспедицию с другой, но той же целью. Турпио чуть не застал врасплох персидского царя царей в его шатре. Но он этого не сделал. Всё, что он взял, – это золотой браслет. А годы спустя он стал причиной его гибели. Для смертных – смертные вещи. И всё покидает нас. Или, если они не покидают их, мы покидаем их.

Эти строки пронеслись в голове Баллисты. Турпио увлекался современной поэзией, но Баллиста не собирался позволить этому ночному набегу стать для него погибелью.

«Отдохни, бедняжка». Калгакус надулся и опустил два фонаря, которые нес. «После сегодняшней ночи у нас, возможно, будет целая вечность, чтобы отдохнуть».

Где-то в городе лаяли собаки. В книге Энея Тактика о защите осажденного города полководцу советовали, чтобы избежать шума и суматохи, отлавливать и убивать всех собак, как бродячих, так и небродячих. Баллиста прочитал эту книгу как минимум дважды. В этом городе он не последовал этому совету.

— А вот и Юкунд, — сказал Калгак.

Баллиста открыл глаза.

Юкунд подошел и отдал честь. С его появлением шум преторианцев заметно стих. Юкунд был воплощением надёжности и надёжности. Он доложил о готовности своих людей: колонна шириной в пять человек и глубиной в сто человек должна пройти через ворота; выйдя наружу, они перестроятся в десять рядов.

Баллиста поблагодарила его. Они ждали Кастрация.

Бывший каторжник, а ныне префект кавалерии, спускался по ступенькам с артиллерийской платформы по двое. Камнемёт и два стреломёта были готовы. Баллиста поблагодарил его.

Северянин притянул Юкундуса к себе, чтобы тихо объяснить ему хитрость, ведь если Баллиста падет, Юкундус должен будет её привести в исполнение. Артиллерийские орудия были отведены назад, но незаряжены. Ночью редко можно было увидеть летящие снаряды. Если рейд зайдет в тупик, нужно будет поднять эти два синих фонаря. Кастриций выпустит артиллерию – звук у них одинаковый, независимо от того, заряжены они или нет. Если повезёт, люди Одената подумают, что по ним стреляют – мало что страшнее невидимых летящих снарядов – и отступят за пределы досягаемости. Это уже сработало с персами при осаде Ареты. Если боги пожелают, это сработает и сейчас.

«Мы выполним приказ и будем готовы к любому приказу». Два офицера отошли. Баллиста махнул Кастрицию рукой, чтобы она осталась. Северянин говорил так, чтобы его слышал только Кастриций. Последний слушал внимательно, и пылающий свет факелов ещё глубже прорисовывал морщины на его лице, подчёркивая его острые углы и черты. Разговор, очевидно, был серьёзным, но в мерцающем свете Кастриций никогда ещё не походил на игривое существо из лесной сказки.

Пришло время проверить, удастся ли вообще осуществить набег. Кастраций с грохотом поднялся по каменным ступеням. Баллиста попросил одного из легионеров у ворот – они были из III Феликса – открыть потерну. Проследовав за Калгаком, он заметил, что она достаточно широка, чтобы вести лошадь.

Дверь за ними закрылась. Прямоугольник оранжевого света исчез. Баллиста остался в кромешной тьме. Он замер, ожидая своего ночного зрения. Рядом с ним Калгакус откашлялся и сплюнул.

Почти полная луна висела где-то над правым плечом Баллисты. Он стоял в глубокой тени городских стен. За ними простирался залитый лунным светом ландшафт. Он вышел туда. Калгак последовал за ним.

Дорога убегала вдаль, очень лёгкая, гладкая и прямая. Рядом, по обеим сторонам, заметные и успокаивающие римлян высокого ранга с чистой совестью, стояли символы божественной силы, поддерживающей стабильность империи. Кресты были пусты, но у основания того, что слева, виднелось тёмное пятно. Баллиста не хотел гадать, какие жидкости были причиной этого. Может быть, местные собаки там гадили.

Тень правого креста указывала по диагонали вдоль дороги. Восточный некрополь Эмесы напоминал уменьшенную версию тех, что были за пределами Пальмиры: те же башня, храм и гробницы, но большинство из них несколько меньшего размера. Дома мертвецов стояли близко друг к другу. Земля между ними была неровной и каменистой. Обойти нападавшую группу с фланга на дороге было бы сложно. По крайней мере, это было хорошо.

Больше ничего хорошего не было. Некрополь тянулся примерно на двести ярдов. Примерно на таком же расстоянии дальше располагались костры пальмирской армии. Они горели розово-красным, аккуратно разложенным, равномерно расположенным огнем. За ними, ещё в паре сотен ярдов, виднелись более крупные костры другой линии пикетов вокруг главного лагеря. Они тоже выглядели ухоженными. Среди блокирующей армии были римские регулярные войска. Были замечены вексилляционы по крайней мере трёх легионов: III Киренаикского из Аравии, XV Аполлинария из Каппадокии и, как и отряд Квиета, III Феликс из Цирцезия. Однако Баллиста считал, что пальмирцам не нужны были проводники в военном деле – они знали, что делают.

Что касается Одената, то он не только знал, что делает, но и природа ему помогала. Луна, словно радикальный демократ в древних Афинах, хотела, чтобы всё было открыто, и относилась ко всем одинаково. Было светло, как день, но без красок. Мир был снежно-синим или чёрным. Всё, что не оставалось в тени, было видно на мили вокруг.

Словно боги хотели повторить свою мысль, из-за одной из самых дальних гробниц вышла лиса. Баллиста наблюдал, как она переходит дорогу. Её высокие уши и низкое тело казались странно одномерными; её тень обладала нереальной глубиной. Но, если не обращать внимания на игру лунного света, её было легко заметить.

Одинокая лисица на расстоянии пары сотен ярдов – какая цена пяти сотням человек на вдвое большем расстоянии? Это было безнадёжно. Если приложить усилия, это было самоубийством.

Баллиста вернулся к заставе и пнул ее, дав сигнал к началу операции.

Пальмирские ворота не были смазаны. Скрип петель разнесся по равнине. Не все факелы были потушены. Преторианцы, появившись, казались оранжевыми силуэтами. Ворота с визгом захлопнулись за ними. Солдаты, звеня и с грохотом, перестроились в новый строй.

«Как будто Оденат и так не знал, что мы идём», – подумал Баллиста. Калгак рядом с ним занял место во главе колонны вместе с Юкундом. Баллиста приказал знаменосцу Грацию подать сигнал к наступлению. Лучше покончить с этим».

В этом забытом, ярком свете их тени тянулись далеко вперёд. Тени бежали, словно души людей уже покинули их и улетали прочь, ища трещину, чтобы соскользнуть в Аид.

Баллиста ничего не слышал за тяжёлым топотом сапог и высокими звуками сбруи и оружия, словно звон десяти тысяч костяных игральных костей. Он не видел никакого движения у ближних костров. Даже не будучи предупреждёнными, пальмирцы наверняка услышали или увидели их приближение. Он знал, что они идут в засаду.

Они покинули последний некрополь. Вокруг открылась ровная, смертоносная земля. Осталось двести ярдов. У костров никакого движения. Давайте, давайте. Давайте. Сто пятьдесят. Они были на расстоянии выстрела из лука. В темноте за кострами пальмирские лучники, должно быть, настраивали стрелы, ожидая, когда те выйдут на хорошую, эффективную дистанцию – дистанцию, где наконечник стрелы может пробить самую прочную стальную броню и попасть в нежную плоть, которую она покрывает.

Дзынь-сползь-стук. Из стены позади них, громкий в ночи, донесся грохот артиллерийского орудия. Фонари всё ещё были закрыты в руках Калгакуса. Дзынь-сползь-стук: ещё один звук. Теперь не могло быть и речи о внезапности.

«Стой!» — как раз когда голос Баллисты затих, из-за костров раздался трубный зов. Через несколько секунд все в колонне успели пригнуться, услышав свист стрел.

Раздался лишь один крик. Первый полёт почти полностью провалился.

«Вот поворот. Шагом марш!» Преторианцы засуетились, подчинившись.

Снова ужасный звук невидимых стрел. Снова лишь одинокий вопль боли. Второй залп тоже был неверно определён.

Баллиста оглянулся через плечо. Он увидел свою тень, удлинённую вдаль. Это был лунный свет. В этом жутком свете расстояния было трудно определить.

Ужасный, оглушительный, разрывающий звук. Крики позади. Кастрий решил, что пришло время его артиллерии пустить в ход ракеты. По всей стене, от башни к башне, разносились звуки торсионной артиллерии. Они стреляли практически вслепую, в ночь, целясь примерно по сторожевым огням. Но этого должно было хватить, чтобы остановить любое преследование.

«Беги!» — крикнул Баллиста.

Ворота с грохотом захлопнулись за ними. Оранжевый свет факелов был как нельзя более гостеприимным. Они не вернулись невредимыми. Неизменно расторопный Юкундус насчитал десять человек пропавшими без вести. Всё могло быть гораздо хуже.

Дворец Эмесы, подобно дворцу Миноса, представлял собой лабиринт. Конечно, у эмесенских жрецов-царей было более трёх столетий, чтобы усложнить архитектуру. Много лет назад, когда Помпей Великий впервые повёл римские войска в Сирию, здесь уже ждал Сампсигерам.