Квиет улыбнулся Астирию. «Что ж, можешь представить, как это нас воодушевило. Мы упорно продолжали. Когда я был в Эфесе, я открыл для себя удовольствие допрашивать христиан. Я даже предложил твоему маленькому рабу свободу, если он признает тебя христианином. Наглый маленький кинед ответил: «Меня освободил Христос». Итак, вы, христиане, не довольствуясь отрицанием богов, снова обвиняетесь в попытке подорвать все права собственности здесь, на земле».

«Я христианин», — сказал Астирий.

«Правда ли, что ты занимаешься сексом со своими сестрами?»

«Я обожаю Христа. Я ненавижу демонов. Делайте что хотите. Я христианин».

«И есть специально откормленных младенцев?»

Астирий расправил плечи. «Я христианин. Лучше умереть, чем поклоняться камням».

«Сейчас ты узнаешь, правда ли это», — подал знак Квиетус префекту претория.

Рутил поставил Астирия на колени. Христианин не сопротивлялся, но крикнул громким голосом: «Ты осудил меня, но Бог осудит тебя. Ты падёшь, как звёзды небесные, увлекаемые на землю хвостом дракона».

Рутилус обнажил меч.

Астирий наклонился вперёд, подставляя шею для удара. «Дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

Рутилус поднял меч.

«Ради Тебя, Христе, я страдаю!»

Меч упал. Это был точный удар.

Голова Астириуса тяжело, мокро, упала на пол. Она неровно прокатилась два-три оборота в сторону ряда зажжённых свечей. Какое-то время его туловище оставалось неподвижным, из него вырывались четыре отчётливые струи крови, разбрызгиваясь по мраморному полу. Поток ослаб, и тело рухнуло набок.

В тёмной тишине Квиетус произнёс: «Среди предательства, окружавшего меня со всех сторон, лишь несчастье осталось мне верно – несчастье, моя обречённая семья и мой друг из Эмесена Сампсигерам». Он взъерошил волосы жреца-царя и погрузился в молчаливое самосозерцание.

«Владыка?» В конце концов именно Рутил осмелился попытаться проникнуть в мысли императора.

Квиетус продолжал смотреть на обезглавленное тело. «Потом всегда жалеешь о своей доброте». Он говорил скорее сам с собой, чем с кем-либо ещё.

«Господин?»

Квиет вернулся из своего личного мира кровавых сожалений. Он отдал приказ: «Уберите эту штуку отсюда. Нам сообщили, что Оденат выступает против нас. В долгосрочной перспективе это не имеет значения. Помпоний Басс скоро появится у него в тылу. Но до тех пор мы должны позаботиться о нашей безопасности. Мне сообщили, что мне нужны офицеры, опытные в осадных работах. Варвар Баллиста вновь назначен сопрефектом претория. Его коллега Рутил будет командовать западной и северной стенами, префект кавалерии Кастриций – восточной и южной. Баллиста будет отвечать за общий план обороны Эмесы. Варвару лучше бы он справился лучше, чем при Арете. Его жена и сыновья останутся в тюрьме. Как только первый пальмирец появится на стенах, они умрут».

Башня Запустения в Эмесе была скорее наблюдательным пунктом, чем оборонительным сооружением. Её круглые зубцы достигали всего нескольких шагов в ширину. Внутри её всё пространство занимала винтовая каменная лестница. Высокая башня смотрела на юго-восток: пять миль возделанной земли, а за ней – бескрайняя высокогорная пустыня, усеянная камнями, выжженная солнцем, бесконечно суровая. Возможно, этим и объясняется её название.

Баллиста облокотился на одну из зубцов и наслаждался редким моментом уединения. Здесь, наверху, ветер трепал его плащ, развевал длинные светлые волосы. В пустыне он видел, как ветер поднимает высокие, кружащиеся пыльные вихри. Ветер дул с юга. Он собирался вызвать свирепую бурю. Главная армия Одената приближалась через пустыню с востока. Когда буря настигнет их, они затаятся, повернувшись спиной к ветру, обвязав лица людей и животных тканями – и будут ждать, пока ветер сам стихнет. Это задержит их примерно на день.

Однажды, когда персы послали войско через Ливийскую пустыню, чтобы ограбить священный оракул Зевса Амона в оазисе Сива, ночью разразилась сильнейшая буря. Пока воины спали, песок погреб их заживо. Армия была потеряна навсегда. Баллиста улыбнулась – здесь такого быть не может. Это была другая пустыня: мало песка, слишком много камней. С другой стороны, боги любили Сивах; вряд ли они питали особую симпатию к Квиету. Армия Одената задержится примерно на день.

Пальмирские всадники уже были здесь. Баллиста наблюдал за прибытием лёгкой кавалерии. Сначала густые тучи всадников, ярко сверкающих на солнце. Они прибыли пятью группами. Каждая ехала к своей позиции с определённой целью. Четыре главные дороги – на север, в Апамею, на юг, в Лаодикею-ад-Ливан, на восток, в Пальмиру, и на северо-восток, к далёкому Евфрату – были перекрыты. Пятая группа рассредоточилась на запад, вдоль берегов Оронта, высматривая любые попытки вторжения через Ливанские горы из старой базы легионеров в Рафанеи.

Лёгкая кавалерия во второй волне, окружившей город, состояла из небольших отрядов. Баллиста наблюдал, как они прочесывали фермы и пригородные виллы. Они грабили – когда же солдаты этого не делали? – но не сжигали. Дисциплина у них была хорошая. Оденат не хотел отталкивать эмесенцев. Он хотел, чтобы они перешли на его сторону.

Не все всадники были пальмирцами. Сквозь клубы пыли знамёна и узоры на щитах выделяли регулярные римские части. Эти алы, изначально сформированные в далёкой Фракии, Далмации и Галлии, должно быть, были предоставлены наместниками, выступавшими против Квиета: Аврелием Дасием из Месопотамии, Вирием Лупом из Аравии и, возможно, если слухи были правдой, Помпонием Бассом из Каппадокии. Эти регулярные римские лёгкие кавалерийские части приблизились к стенам, демонстрируя себя римским защитникам. Оденат явно хотел, чтобы и они перешли.

Баллиста был впечатлён. Это было похоже на масштабную охоту. Вбиты колья, а затем натянуты сети, от одной к другой, не оставляя выхода. Оденат знал, что делает. Сюрпризов тут не было. Никто не смог бы вытеснить Шапура из Северной Месопотамии и отвоевать у Сасанидов такие города, как Карры и Нисибис, если бы он не знал, что делает.

Численность лёгкой кавалерии всегда было трудно оценить, но, судя по всему, город окружало около десяти тысяч человек. Пальмирская тяжёлая кавалерия и пехота всё ещё были в пути. Баллиста понятия не имел, сколько их. Корнелий Мацер – двоюродный брат Квиетуса, которого он, помимо прочего, назначил главой фрументариев – не предоставил никаких достоверных данных. Одной лишь некомпетентности было недостаточно, чтобы Баллиста пожелал вернуть Цензорина в качестве принцепса Перегринорум. Полагаю, основная часть армии Одената вряд ли была меньше тех, что уже находились у Эмесы. Таким образом, у Льва Солнца было не менее двадцати тысяч человек, может быть, больше, а может быть, и гораздо больше.

А что же противостояло ему Баллиста? У Квиета была преторианская гвардия в тысячу человек. Было ядро III Галльского легиона, главного подразделения гарнизона Сирии Финикии, около двух тысяч человек. Также были вексилляции по пятьсот человек каждый из пяти других легионов: IIII Скифский и XVI Флавия Фирма из Сирии Кеэла, X Фретенсис и VI Феррата из Сирии Палестина, и III Феликс из форпоста Цирцезия. К пяти с половиной тысячам преторианцев и легионеров присоединилось примерно такое же количество регулярных вспомогательных войск. Затем Сампсигерам заявил, что у него десять тысяч эмесенских лучников, конных и пеших.

Это была внушительная сила: двадцать одна тысяча человек, более половины из которых составляли римские профессионалы. К сожалению, она существовала лишь в сознании Квиета и, по-видимому, его ближайших советников, двоюродного брата Мацера и царя Сампсигерама. На консилиуме все остальные офицеры, включая Рутила, Кастриция и самого Баллисту, лишь на словах подтвердили её. Но в глубине души они знали, что это неправда.

Десять лет войн, внешних и гражданских, с наступлением Смутного времени истощили римские части. За десятилетие смуты отряды были отправлены и не вернулись, новых рекрутов не набирали. Смерть и ранения, болезни и дезертирство превратили отряды в бледные тени прежнего. Содержание стариков при знаменах, которым уже давно пора было уйти в отставку, вызывало недовольство, но мало способствовало поддержанию численности. Сомнительно, чтобы хоть один отряд, кроме преторианской гвардии, имел хотя бы половину от заявленной численности. И никто не верил в существование десяти тысяч эмесенских воинов, о которых заявлял Сампсигерам.

Численность продолжала падать. Дезертирство продолжалось. День за днём тайные отряды выскальзывали из потайных ворот или перебирались через стену и уходили. Прибытие вражеской конницы не только не остановило поток, но и усилило его. Пальмирцы приняли дезертиров с распростёртыми объятиями.

Не только рядовые члены армии отрекались от режима Квиета. Бывший префект претория Меоний Астианакс так и не вернулся из посольства в Пальмиру. Астианакс, великий друг отца Квиета, как говорили, теперь ехал по правую руку от Льва Солнца.

Затем был наместник Каппадокии Помпоний Басс, человек, которому было суждено собрать огромную варварскую армию из иберов, албанцев и аланов, чтобы спуститься вниз по Евфрату и спасти положение. Некоторое время от него не было вестей. Теперь же он почти наверняка перешёл на сторону Галлиена.

Это, несомненно, был признаком того, что даже Феодор, пожилой и нерешительный правитель безоружного Кипра, отправил на Запад гонцов, открыто отвергающих Квиета.

Ещё более наглядным доказательством был Фабий Лабеон. Двумя ночами ранее наместник Сирии Келе был задержан при выходе из Апамейских ворот. Мало кто из сенаторов умел быть незаметным. Две серебряные повозки и три фургона, необходимые для перевозки его вещей и поддержания dignitas наместника, несколько смягчили скрытность перемещений Лабеона. Со слезами на глазах он утверждал, что отправляется набирать войска в своей столице провинции, Антиохии. Даже Квиет не поверил этому. Фабий Лабеон теперь находился в металлической клетке, подвешенной над Апамейскими воротами. Никто не должен был давать ему ни еды, ни воды под страхом присоединиться к нему. Все сходились во мнении, что это наказание, пусть и новое и, возможно, неримское, всё же демонстрировало определённую поэтическую справедливость.

«Готов, Доминус?» — голова преторианца высунулась из люка.

Внизу их ждали Рутил и Кастриций. Настало время ежедневного доклада Квиету. Три старших центуриона преторианцев, включая Юкунда, присоединились к ним, когда они отправились через город во дворец. За исключением редких походов в храм Элагабала, Квиет теперь уже не покидал дворец.

Офицеры молчали на марше. Кастраций, как это делали солдаты, покрутил конец ремня. Металлический наконечник дребезжал в воздухе. Хорошо, что он здесь. Баллиста с удовольствием поговорил бы с ним, но не в присутствии центурионов, любой из которых, даже Юкунд, мог оказаться доносчиком. И был Рутил – хороший офицер, но он никогда не показывал никаких признаков полной преданности дому Макриана.

У ворот дворца римские офицеры остановились. Ни одного преторианца не было видно. Вместо них дежурила царская гвардия Сампсигерама. Они представляли собой разительный контраст с римлянами в своих простых белых туниках и тёмных штанах. Эмесенцы же отличались отсутствием единообразия, которое было великолепным и красочным – шафрановым, ослепительно-белым, нежно-розовым; расшитым цветами, полосатым и отделанным каймой. Некоторые оставили свои остроконечные шлемы и инкрустированные щиты. Большинство прислонились к стенам, некоторые закрыли глаза от яркого света. Справа ещё двое прошли дальше. Они сидели, опустив головы, обхватив руками согнутые колени.

Не все были столь сомнамбулами. Их командир, возможно, и высвободил ноги из сандалий, но глаза его были бдительны. Он принял римских офицеров, презрительно поджав губы.

Они шли по одному длинному прохладному коридору за другим. Время от времени окна выходили в тенистые, обильно политые сады, где пели птицы в клетках. Трудно было поверить, что авангард осаждающей армии находится всего в миле от этого глубокого покоя.

Последний коридор, и они оказались у двери в женские комнаты. Охранники здесь погрузились в ещё большую летаргию. Разбросанные тапочки. Пять пар босых ног. Воины лежали на богато украшенном ковре. Нижняя ступенька из трёх служила им подушкой. Наверху их предводитель откинулся на сложенную вдвое подушку. Он говорил по-арамейски. Один из его людей встал и проскользнул в дверь.

Не дремавшие, но расслабленные, стражники дерзко смотрели на римлян. За спинами восточных жителей открылась дверь. Эмесенки поднялись на ноги. Их роскошные шелка и неторопливые движения чем-то напоминали обитательниц женской половины. Они последовали за римлянами вверх по ступеням и в дверь.

Интерьер женской половины дворца царя Эмесы подтвердил бы все предубеждения против Востока любого сурового римского моралиста древности. Цинциннат вернулся бы к своему плугу. Катона-цензора хватил бы апоплексический удар.

Комната была залита ярким красным светом. В воздухе витал почти невыносимый запах духов и вина. Император Квиет возлежал на ложе. Царь-жрец прислонился к его груди. Оба мужчины были полуобнажены. Квиет рассеянно теребил волосы Сампсигерама. На другом ложе лежал на спине без сознания двоюродный брат императора Мацер. Поперёк него лежала девушка, тоже в коме.

В полумраке задней части комнаты стояла огромная кровать. В тени за ней шевелились девушки. На ней спали ещё четыре. На них лежали лишь клочки ткани, их конечности были раскинуты в беспорядке. Ещё одна девушка рухнула на пол, где лежали смятые цветы и пролитое вино.

Баллиста начала составлять ежедневный отчёт. Он был тщательно сформулирован, придерживаясь официальной линии и численности войск. Тем не менее, Квайетус явно не проявил интереса. Он быстро перебил его.

«Звёзды предсказали, что это переломный момент для нас. Боги обрушивают свой гнев на погонщика верблюдов из Пальмиры. Буря воет вокруг нечестивого Одената».