Слуга пришёл и наполнил чашу Максимуса вином. Это ещё одна похвальная черта Хаддудада – не только то, что он не переставал пить, но и то, что он, как и отец Батшибы, брал за стол воинов. Гораздо полезнее, чем красивые мальчики или голые девушки в случае беды.

Батшиба наклонилась вперёд и заговорила с мужем. Хаддудад склонил голову, улыбаясь. Она встала. По её знаку слуга поставил ещё один стул с прямой спинкой у ложа Максимуса.

«Историография — не твоя сильная сторона?» — Батшиба понизила голос, чтобы не разнести. Она не стала дожидаться ответа. «Никострат — напыщенный зануда, и его недостатки нередки у людей его профессии. Зенобия вызвала его сюда, в Тадмор. Она поручила ему написать историю от правления Филиппа Араба до славных побед Одената. Это будет ужасно — никаких шансов, что она выдержит испытание временем».

Максимус внимательно изучал полулежащего греческого историка. На его лице, выражавшем самодовольство, были тонкие, поджатые губы. Он не производил впечатления человека, слишком одержимого любопытством. Из-под греческого гиматия выглядывали восточные вышитые штаны и искусно вышитые мягкие кожаные сапоги. Этот знаменосец эллинской культуры уже наполовину стал туземцем. Впрочем, Максимуса это не волновало.

«Вторая жена Одената — вовсе не та красивая, но покорная молодая девушка, которую мы все ожидали. Зенобия очень амбициозна. Амбициозна даже больше, чем сам Оденат. И она воинственна».

Максимус бросил острый взгляд на Батшибу, но та проигнорировала его.

«Это её расстраивает. У Одената есть взрослый сын, Геранес, от первого брака. Этот молодой человек — прирождённый воин. В лице Забды и Заббая у Одената есть два полководца, которым он доверяет. А теперь есть мой муж. Двадцатилетняя девушка не нужна в военных советах Льва Солнца».

Батшиба остановилась, когда слуга заменил пустые блюда фруктами, орехами и сладостями.

«Итак, — продолжала она, — Зенобия провозгласила себя великой покровительницей культуры. Со всего Востока ко двору стекаются философы и софисты, историки и поэты. Эти люди из пайдейи заполонили дворец. Каждый из них жаднее и амбициознее предыдущего. Но каждый из них обязан своим положением Зенобии. Вот почему здесь Никострат, и вот почему бедный Хаддудад старается казаться таким обаятельным».

Батшиба очаровательно улыбнулась, наблюдая, как Никострат оглядывается по сторонам.

«Не то чтобы Зенобия не могла ехать с армией, — глаза Батшибы сверкнули прежним озорством. — Говорят, она не позволит Оденату получить то, что нужно мужу, пока он не позволит ей поступить по-своему».

Последняя фраза её разговора заставила Максимуса задуматься. Под всеми этими восточными тканями Батшиба всё ещё была такой же красивой, округлой, как прежде? Она была одним из самых жалких существ, какое только можно себе представить. Везунчик старый Хаддудад.

«Ой». Она ткнула его фруктовым ножом. Максимус быстро улыбнулся остальным.

«Вот так-то лучше. Моё лицо здесь». Зубы Батшибы были очень белыми, когда она смеялась. «И я спросила: что ты здесь делаешь?»

«Баллиста хочет, чтобы Хаддудад устроил мне тайную встречу с Оденатом». Не было смысла ходить вокруг да около.

'Почему?'

«Чтобы передать ему письмо».

«Что говоришь?»

'Не имею представления.'

'Действительно?'

Максимус посмотрел на Батшибу. Неужто она настолько бестактна, чтобы расправить плечи, чтобы подчеркнуть грудь? Насколько же поверхностным она его считала? «Знаю только, что мне нужно убедиться, что Оденат знает, где находится Башня Отчаяния в Эмесе».

«Высокий, худой, на самом юго-востоке от стен», – проговорила Батшиба, но мысли её были совсем в другом месте. «Конечно, Хаддудад это сделает. Но…» – она помолчала. «Не знаю, какой приём тебе уготован. Твой друг – один из военачальников врагов Одената. Конечно, многое зависит от содержания письма. Но читать «Историю» Геродиана гораздо легче, чем Владыку Тадмора. Он непредсказуем. Отчасти это и сделало его таким могущественным. Он подобен капризной стихии. Лев Солнца может осыпать тебя золотом и сделать своим собутыльником – а может и зарезать, как собаку».

Максимус пожал плечами. «Конечно, жизнь была бы ужасно скучной, если бы мы знали все исходы. Есть ли возможность принять ванну?»

«Конечно. Хочешь компанию?» — ухмыльнулся Максимус, и она быстро добавила: «Нет, не я, дурень. Одна из служанок».

«Ну, это было бы лучше, чем ваш муж или историк. Не думаю, что у вас остались бы две служанки без присмотра?»

Прежде чем она всё организовала, Батшиба ещё раз серьёзно заговорила: «Как удачно, что вы пришли сейчас. Вы почти опоздали. Лев Солнца выступит на Эмесу через три дня». Возможно, это была лучшая камера в тюрьме под дворцом Эмесы, но там всё равно было темно, душно и невыносимо жарко. И даже от того, что Баллиста привыкла к этому месту, вонь не утихала.

Баллиста знал, что потерпел неудачу. Всё, что он делал все эти годы на востоке, было направлено на защиту семьи, и он потерпел неудачу. Он не знал, почему, но они оказались в тюрьме вместе с ним.

Верный своему слову, Юкундус или кто-то из его людей приходил каждый день, чтобы убедиться, что всё не так плохо, как должно быть. Возможно, это отчасти объясняло, почему поведение тюремщика и его помощников изменилось от привычной и укоренившейся жестокости к почти сдержанной вежливости. Щедрость заключённых в отношении денег и невысказанный, неясный страх перед изменчивостью судьбы, вероятно, также сыграли свою роль.

Под надзором Калгака слуги разносили свежую еду и питьё. Каждое утро служанки укладывали волосы и делали макияж госпоже. Другие девушки приносили свежесрезанные цветы. Женщины подметали и убирали, стратегически расставляли цветы, зажигали ароматические лампы и щедро раздавали ароматические масла. И всё же, сколько бы благовоний ни использовалось, тюремный смрад всё равно просачивался из нижних камер, где те, кому не хватало богатства и влияния, томились в собственной грязи, лишённые надежды.

Дети чувствовали себя на удивление хорошо. Правда, им не хватало свежего воздуха, места для бега было совсем мало, а иногда даже их собственный шум, отражавшийся от стен, казалось, на мгновение оглушал. Зато у них была редкая возможность: почти безраздельное внимание родителей, все их любимые игрушки, и в основном их кормили тем, что они сами выбирали. Ко всем этим благам Исангрим добавил отсутствие учителя.

Если мальчики держались хорошо, то о Джулии этого сказать было нельзя. Её обычная склонность к порядку возведена почти до уровня мании. Она постоянно двигалась, ворчала и тихонько ворчала, расставляя вещи по местам после того, как их переставляли муж или дети. Баллиста подумала, что это всё равно что оказаться взаперти с более красивым вариантом Калгакуса, но без его иронии.

Сам Баллиста, насколько позволял шум замкнутого пространства, углубился в чтение. На второй день он попросил Калгака принести ему «Рассуждения об Эпиктете» Арриана. Трудно было представить себе обстоятельства, в которых какая-нибудь жёсткая стоическая философия не была бы более уместной или поддерживающей. На третье утро, как и было велено, каледонец принёс роман «Айфиопика» Гелиодора Эмесского. Баллиста подумал, не узнает ли он что-нибудь интересное о менталитете города, в котором он был пленником. Он не узнал. Но это была достаточно занимательная серия плутовских историй в историях. На следующий день он попросил Калгака принести ему несколько «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха. Они были гораздо более похожи – примеры людей, переживающих перемены в судьбе, описанные в захватывающих историях; философия в действии для тех, кто, как Баллиста, не мог переварить чистую правду. Он начал с жизни Деметрия и Антония: Антоний вернулся в Рим. Он переоделся рабом, сделал вид, что везёт Фульвии письмо от Антония, и был допущен к ней с закутанным лицом. Фульвия отвлеклась и, прежде чем взять письмо, спросила его, жив ли Антоний. Он молча передал ей письмо, и как только она раскрыла его и начала читать, он обнял её и поцеловал.

«Господин», — Юкундус стоял в дверях. — «Мне приказано провести вас к священному лицу нашего императора. Ваша жена и сыновья останутся здесь».

Оставалось лишь время для поспешных прощаний. Джулия выглядела откровенно испуганной, и её страх передался мальчикам: Исангрим плакал, Дернхельм выл. Неудачный способ уйти.

Квиет находился в большом храме Элагабала. Пока они шли по улицам, Юкунд, бормоча краем рта, словно легионер на параде, заявил, что понятия не имеет, что предвещает этот вызов.

Когда они достигли священного участка и обогнули алтарь, Баллисте и его эскорту пришлось остановиться. Путь пересекла процессия членов Буле Эмесы. Советники были одеты в парадные римские тоги, большинство с узкой всаднической полосой, один или два – с широкой пурпурной, обозначавшей сенаторский статус. Каждый нёс на голове золотую чашу с вонючими внутренностями. Как ни старались местные вельможи, им не удавалось предотвратить случайные капли крови, попадавшие на белоснежную ткань их одежд.

Баллиста огляделся. Три огня на алтаре шипели и трещали, пылая неестественно яркими цветами: сине-зелёным, жёлтым, красным. Рабы суетливо рассыпали чистый песок по земле. К запаху благовоний примешивался смрад немытых потрохов и резкий запах мочи. В воздухе густо жужжали мухи. Чаши на голове, должно быть, были особенностью Эмесен, но всё остальное было совершенно обыденным: последствия жертвоприношения, общеимперская обыденность традиционного благочестия.

У подножия лестницы ими руководил силинтариус. После яркого солнечного света внутреннее пространство храма было тёмным, похожим на пещеру. Оно простиралось вдаль, отдаваясь эхом в бесконечности.

В полумраке мерцала полоска крошечных огоньков. Когда глаза Баллисты привыкли к темноте, они превратились в ряд изящных подсвечников, разделяющих большую комнату, отделяя священное от мирского. Посреди ряда, на небольшом переносном алтаре, горел императорский огонь; за ними – золотая статуя орла. Он уверенно стоял на широко расставленных лапах. Множество маленьких огоньков скользили по его могучим, раскинутым крыльям, по змее, извивающейся в его жестоком клюве.

За орлом, словно висящим в воздухе, возвышался императорский трон. Квиет восседал на нём, неподвижный, как статуя. Он был одет во всё пурпурное с золотом: в пышную тунику и высокую тиару, украшенную бесчисленными драгоценностями. Его раскрашенное лицо было неподвижно.

А за Квиетусом, возвышаясь над всем, возвышался сам бог. Элагабал, огромный чёрный камень, упавший с небес, возвышался к тенистому потолку. Невероятно плотный, он впитывал в себя весь свет. Лишь изредка слабые лучи света пробивались сквозь бога, оживляя таинственные отметины в глубинах под его гладкой тёмной поверхностью.

Ни император, ни бог не обратили внимания на прибывших. Когда Баллиста и его эскорт поднялись из проскинеза, силинтарий отвёл их в сторону. Там они стали ждать.

Внезапно раздался звон цимбал. Откуда-то донеслась музыка флейт и труб: высокая, извилистая, замысловатая. Сампсигерам, жрец-царь Эмесы, появился в танце. Если не считать ожерелий и множества браслетов на запястьях и лодыжках, он был обнажён. Тело его было худым, почти измождённым, с неестественно выступающими венами. Подняв ладони вверх, он танцевал перед императором и божеством. Для Баллисты не могло быть более тошнотворной картины восточного раболепия и изнеженности.

Высокий, пронзительный крик – и акт поклонения был завершён. Сампсигерам подошёл и сел на низкий стул рядом с Квиетом. Несуществующий двоюродный брат императора, Корнелий Мацер, теперь занимавший три высоких государственных поста, находился по другую сторону.

«Приведите атеиста», — сказал Квиетус.

Префект претория, Рутил, сам привёл заключённого. Это был высокий, суровый сенатор Астирий. Они совершили проскинезу. Квиет взглянул на заключённого. Молчание затянулось.

Астирий был одет в греческий гиматий и тунику, а не в сенаторскую тогу. Он держал руки сложенными на груди, скромно опустив глаза. Лишь лёгкая дрожь в ногах выдавала сомнения и страх, которые он, должно быть, испытывал.

«Скажи мне», — голос Квиета был легким, разговорным, — «ты когда-нибудь задумывался, куда делся твой хорошенький раб Эпафродит?»

Астирий не ответил.

«Нет! Неужели совсем нет?» — Квайетус поднял накрашенные брови. «Никаких опасений за его благополучие? Даже учитывая ваши общие секреты?»

Астирий открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.

«Ну, позволь мне всё же рассказать», — Квиетус наслаждался этим. «Сейчас, надо сказать, ему, вероятно, не слишком комфортно. Он находится в одном из самых глубоких подземелий под дворцом. Хотя вряд ли это его главная забота. Потому что твой юный друг, или, правильнее сказать, брат, едет на эквилее. Ты когда-нибудь видел деревянного коня в действии? Он очень хитроумный. Должно быть, это мучение для твоего красавчика, когда блоки раздвигают его конечности».

Астирий издал тихий звук, похожий на удушье, но затем взял себя в руки.

«Он уже не такой уж красивый, — рассмеялся Квиетус. — На самом деле, он довольно отталкивающий. Вы бы его вряд ли узнали».

Император замолчал и внимательно посмотрел на Астирия.

«Не знаю, что у тебя за физиономия, но ты мне никогда не нравился. Никогда тебе не доверял. Поэтому я поручил фрументариям вытащить твоего дружка Эпафродита из бани. Мы подвесили его – за одну руку, что было гораздо больнее – и, избивая его – обычными розгами, ремнями, кнутами, – задали ему несколько вопросов о тебе. Знаешь, он ничего не сказал. Ты бы им очень гордился».

Астирий справился с дрожью в ногах.

«А потом случилось нечто странное, — продолжал Квиет. — Мы применили к нему когти. Было действительно ужасно, как они сдирали кожу с его боков. Но поскольку он всё ещё отказывался дать на вас показания, я предложил палачам поработать над другими частями его тела: животом и бёдрами, ступнями, красивыми щёчками и лбом. И вот тогда он воскликнул: «Даже с убийцами так не обращаются, только с нами, христианами!»