Снова стук в дверь. Из глубины дома донесся хриплый, раздражённый голос Калгакуса. «Посреди ночи, блядь, придержи своих коней, а то эта штука с петель сорвётся».

Баллиста вышел на балкон, опоясывавший атриум на первом этаже. Он подошёл к лестнице, выходящей ко входу, и подождал. Он обнаружил, что дрожит. Возможно, даже в Сирии в разгар лета ночи были холоднее, чем он думал.

Появился Калгак, держа лампу для центуриона. За ними последовали около двадцати преторианцев, рассредоточившихся по двору. Слишком много солдат, чтобы вести были плохими. Баллиста знал об этом с самого начала, но не признался. Он не знал, что стало причиной, но если Максимуса поймали, это был конец. Баллиста с трудом подавил страх.

Баллиста был озадачен, увидев центуриона, которого не знал. Среди немногочисленной преторианской гвардии Квиетуса их было не так уж много. И всё же центурион показался ему знакомым. Если бы Деметрий был там, он бы мог назвать его.

— Господин, — сказал Калгак, — это Марк Аврелий Юкунд. Лицо каледонца было печальным.

Баллиста также не узнал это имя.

«Владыка». Тон центуриона был чопорным и официальным. Он читал свиток папируса с пурпурной печатью: «Приказ благороднейшего цезаря, Тита Фульвия Юния Квиета, Пия Феликса, Отца Отечества, Восстановителя Орбиса, Непобедимого. Марк Клодий Баллиста освобождается от должности префекта претория. Кроме того, он должен быть немедленно арестован и доставлен в центральную тюрьму под дворцом царей Эмесы». Центурион помолчал. Очень тихо он сказал: «Прошу прощения, Владыка». По-видимому, этого не было написано на папирусе. Он вздохнул и продолжил: «Варвар будет заключен там по нашему желанию… вместе с женой и сыновьями».

Центурион был очень добр, он был воплощением заботы: они могли успеть собрать кое-какие вещи, сколько им было нужно, могли взять всё, что пожелают. Они разбудили детей. В два года Дернхельм был слишком мал, чтобы что-либо понять. Он улыбнулся, глядя на мерцающие и движущиеся огни на доспехах преторианцев, а затем уснул на плече матери. С Исангримом, задумчивым девятилетним мальчиком, всё было иначе. Баллиста говорил с ним наедине. Исангрим должен быть смелым, чтобы подавать пример младшему брату и матери. Исангрим и Баллиста должны быть смелыми друг ради друга. Мальчик кивнул. Он стоял, выпрямившись, с лёгкой дрожью в подбородке. Отец и сын обнялись. Баллиста сказал своему вольноотпущеннику Калгаку, что он отвечает за оставшуюся семью; акцензус Гиппотус поможет ему присматривать за носильщиками, поварами, служанками, принадлежащими или нанятыми в доме. Баллиста и Калгак обнялись.

Проходя по тёмным улицам, центурион Юкундус сказал, что перед тем, как прийти к дому Баллисты, он был у тюремщика. Тот распорядился, чтобы семью Баллисты разместили в самой дальней камере – там было немного естественного света и вентиляции. К этому времени её уже должны были тщательно убрать и обставить мебелью. Префект и домина могли попросить своих слуг принести им любую еду или что-нибудь ещё. Сам Юкундус или кто-то из его людей приходил каждый день, чтобы проверить, всё ли в порядке, насколько позволяли обстоятельства. Примечательно, что Юкундус всё ещё использовал титул Баллисты.

Добравшись до дворца, пройдя сквозь его тёмные, приземистые стены, под его фантастическими, устремлёнными ввысь башнями, я увидел, что всё было так, как и говорил центурион. В камере горели лампы. Там были кровать, стол и несколько стульев. Голые стены и пол были чистыми. Внутри был аромат, хотя ничто не могло полностью скрыть тюремную вонь.

Джулия, снова ставшая бодрой и энергичной, была в постоянном движении: укладывала детей спать, распаковывала их наспех собранные вещи, наводила порядок.

У двери Баллиста поблагодарил центуриона Юкундуса за беспокойство.

«Это самое меньшее, что я мог сделать, доминус. Новый префект Рутил, твой преемник, вчера поздно вечером перевёл меня в преторианцы. Всю свою жизнь, мужчиной и мальчишкой, я прослужил в III Скифском легионе. Я служил под твоим началом, в рядах вексилляции Кастриция, при Цирцезии. Ты так и не получил заслуженной награды за эту победу».

Баллиста улыбнулась. «Мне показалось, что ты мне знаком».

Юкунд печально улыбнулся. «Кастриций – когда-то он был моим контуберналисом – назначен префектом кавалерии вместо Рутила. Неплохо, старина Кастриций, для человека, который когда-то работал в шахтах».

Баллиста тоже улыбнулся. «Он находчивый человек».

«Это одно слово, которое ему подходит. Я помню ту ночь в Цецилиане – боги земные, вы оба были пьяны, – когда вы сожгли багаж того патрицианского офицера. Мы с ребятами чуть не покатывались со смеху. Это было великолепно».

Баллиста понизил голос: «Юкундус, моего вольноотпущенника Максимуса арестовали?»

Юкундус покачал головой. «Нет, насколько я слышал».

Баллиста вздохнула: «Хоть что-то».

«Увидимся завтра», — Юкундус резко отдал честь, нелепо смотревшись в этой отвратительной обстановке.

Юкундус обернулся. Он обвел взглядом маленькую камеру. «Твоя жена и дети тоже… Господин, мне очень жаль».

Мертвым жилось в Пальмире хорошо. Максимус ехал через Долину Гробниц; повсюду высокие, стройные прямоугольные дома мертвецов. Максимус уже проезжал здесь шесть лет назад, по пути в Арету. Тогда он был одним из компании, и гробницы он толком не рассматривал. Теперь же, оставшись один, он смотрел на них. Они говорили о богатстве и власти. И, по его мнению, здесь было что-то большее. На полпути вверх по крутому склону с одной стороны, трёх-четырёхэтажные, с идеально ровной кладкой, с аккуратно вырезанными дверями и окнами, кольцо башен говорило о вечности. Они были словно более гладкая версия зазубренных скал, торчащих из песка на вершине; выросшие из природы, но сформированные человеком. Как и живые камни, они намеревались остаться здесь навсегда.

Если взглянуть под определённым углом, то они казались стенами, естественными скалами города; мертвецами, охраняющими живые скалы. Боги внизу, ещё немного этой чепухи, и можно подумать, что я получил образование в Афинах, подумал Максимус. Он долго провёл на солнце. Это был долгий, тяжёлый путь после убийств на болоте. Через ужасные, суровые горы – кровавые холмы Баллисты – затем монотонные дни серо-коричневой, выжженной солнцем каменистой пустыни. Но наконец он здесь: Пальмира, Тадмор для местных, город-оазис Одената, Лев Солнца.

У ворот толпа проталкивалась, пытаясь попасть внутрь. Большинство были фермерами из деревень к северо-западу. Их ослы, верблюды и жёны были навьючены пшеницей, вином, кормом для скота, оливковым маслом, животным жиром и сосновыми шишками. Торговцев с запада было меньше, чем в прошлый раз, когда Максимус был здесь. Но парочка всё же нашлась. Война или нет, а прибыль может заставить человека покинуть дом. Один из этих стойких торговцев торговал итальянской шерстью, другой – солёной рыбой. Было очень жарко, и нравы были вспыльчивыми. Мужчины кричали, ослы ревели, верблюды плевали.

Максимус сидел на одном из своих двух коней и смотрел на городские стены. Он вспомнил, как его старый собутыльник Мамурра презрительно усмехнулся в их последний визит. Хибернец отбросил эту мысль – словно этот тупоголовый ублюдок Мамурра вообще когда-нибудь куда-нибудь денется, погребенный, как и бедняга, в обрушившемся осадном туннеле под стенами Ареты. Он никогда не был самым быстрым человеком на свете, старый Мамурра, но со временем всё сделал правильно. Низкие стены Пальмиры из глинобитного кирпича пригодятся при осаде не меньше, чем одноногий человек в соревновании по надиранию задниц. Хорошо, что пальмирцы сейчас атакуют. Оставалось молиться, чтобы ситуация не изменилась.

В конце концов Максимус добрался до таможенного поста у ворот.

«Что вы должны задекларировать?» — спросили телоны, не поднимая глаз.

Максимус не ответил.

Телонес с раздражением оторвал взгляд от своего счёта. Он окинул взглядом кольчугу, потёртую кожаную рукоять меча, отсутствующий кончик носа, двух лошадей и толстый слой пыли, въевшийся во всё, что говорило о долгом путешествии на большой скорости. «Продолжай», — сказал он. «Следующий».

В воротах Максимус бросил беспризорнику монетку и сказал, что хочет дом Хаддудада. Он последовал за оживлённой кучкой тряпья и коричневых конечностей по одной прекрасной, шумной улице с колоннадой, по другой, мимо памятника из шестнадцати переливающихся чёрно-золотых колонн, прошёл мимо полной агоры и пустого театра. Сильный, но не неприятный запах специй, лошадей и людей, с лёгким оттенком верблюжьего, был знаком. Максимус узнал дорогу к дворцу Одената. Через три дома за ним его проводник остановился, указал на мраморный вход в огромный городской дом и возбуждённо затараторил на каком-то языке, на котором говорил. Хаддудад-наёмник вышел в свет.

Максимус показал ребёнку (скорее всего, это была девочка) довольно крупную монету, изобразил, что держит лошадей, и положил монету обратно в кошелёк. Смеясь, ребёнок взял вожжи.

Привратник не поднял шума. Казалось, будто вооруженные, агрессивно настроенные люди, обмазанные грязью, каждый день заходили в дверь. Учитывая, что его кириос был бывшим наемником, а кирия – дочерью охранника каравана, вполне возможно, так оно и было. Он провел Максимуса в небольшую комнату и попросил подождать. Он не удивился, когда посетитель отказался присмотреть за его оружием.

Максимус сел и вытянул ноги. Он решил, что за ним наблюдают. Он равнодушно огляделся. Стены были расписаны сценами из какого-то греческого мифа. Крупные, почти голые и волосатые мужчины бегали по невероятной горной гряде. Они сбрасывали огромные валуны на стоявшие на якоре военные корабли. Большинство кораблей были повреждены, а некоторые уже были безнадежны. Их команды воздевали руки к небесам в мольбе или упреке. Какой-то хитрый мужчина на последнем судне оказался прав. Он перерезал швартовный канат. Галера пока не пострадала, но, учитывая мастерство волосатых парней в обращении с камнем, Максимус не оценил её шансов.

В комнату вошли двое вооружённых мужчин. Держа руки на рукоятях мечей, они пристально смотрели на Максимуса. Следом за ними вошла женщина в восточном костюме, полностью закутанная вуалью, так что видны были только её глаза.

Максимус вежливо встал. Охранники напряглись.

Женщина прошла мимо стражников, подошла вплотную. Левой рукой она подняла голову и сняла вуаль. Боги внизу, но Батшиба всё ещё была привлекательна.

«Давно не виделись», — сказала она по-гречески. Голос у неё был такой, каким он его помнил: такой, что мог свести с ума любого.

«Пять лет».

«Я бы тебя поцеловала, но ты грязный». Она улыбнулась и отступила назад.

Баллиста, моя старая подруга, подумал Максимус, дурак ты был, что не трахнул её, когда была такая возможность. Если бы она нацелилась на меня в Арете, её кровать не стала бы местом уединения и тихого созерцания.

«Как видишь, я в лучшем наряде скромной жены. Мы принимаем – всего одного гостя. Ты присоединишься к нам; мыться и переодеваться не нужно». Она снова подошла ближе, ещё ближе, чем прежде. Он учуял её запах, сквозь запах духов. Баллиста, ты была такой дурой». Она наклонилась ещё ближе и, дыша ему в ухо, прошептала: «Будь осторожен в своих словах при Никострате. Ни слова о том, что ты пришла из армии Квиета. Ни слова о Баллисте».

В столовой было одновременно светло и тенисто. Для сирийского дня в разгар лета здесь было прохладно. Где-то работал фонтан.

Хаддудад поднялся с ложа. Благосостояние ему к лицу. Волосы у него были длиннее, гладкие на макушке, завитые по бокам, весьма искусные. Из-под густой, вьющейся и благоухающей бороды он ухмыльнулся.

«Максимус», — сказал Хаддудад. Хотя его одежда была ещё более роскошной и богатой, чем у жены, он прижал к себе хибернианца. Они похлопали друг друга по спине. Сквозь солнечные лучи поднимались облака серовато-коричневой пыли.

Хаддудад указал на занятую кушетку. «Максим, это известный историк Никострат из Трапезунда». Хаддудад снова указал ему рукой. «Никострат, это мой старый систратиот времён осады Ареты, Марк Аврелий Максим».

Литератор поднялся. Открытого нежелания не было, но у Максима сложилось впечатление, что Никострат Трапезундский нечасто пожимал руки наёмникам, будь то старые товарищи его хозяина или нет.

Слуги внесли третью кушетку. Хаддудад подвёл Максимуса к ней. Все трое мужчин расположились. Батшиба сидела на стуле с прямой спинкой позади, у подножия кушетки мужа. Максимусу захотелось смеяться. Он вспомнил дикую амазонку из Арете: одетую как мужчина, сражающуюся бок о бок с воинами отца и, вполне вероятно, – к его немалой ярости – спасшую жизнь Баллисте.

Сначала ему принесли чашу и кувшин для мытья рук. Затем слуга поставил небольшой столик справа от Максима. Другой слуга поставил на стол несколько небольших блюд с выпечкой, оливками и сыром, а также пустой кубок с вином. Третий разлил смешанное вино. Максим совершил возлияние и выпил за здоровье хозяина.

Хаддудад и Никострат возобновили разговор, который, очевидно, вели до прибытия Максима. Речь шла об историке по имени Геродиан. Никострат попытался привлечь к разговору Максима. Хиберниец ответил, что ему обычно платят за убийство людей, а не за чтение книг. Никострат больше не пытался.

Максимус выпил вино. Хаддудад произвел на него впечатление. Бывший наёмник принял эту жизнь, словно родился для неё. Его прекрасная вышитая туника, брюки и сапоги – все уже запылённые – свободно сидели на нём. Он развалился с элегантностью и более чем уверенно вёл книжные дискуссии: «Так вы согласны, мой дорогой Никострат, что Геродиан жертвует некоторыми мелочами, чтобы яснее выявить то, что он считает более глубокими и основательными уровнями исторической истины?» Ложный номен, который он дал Максиму, был хитрым. С тех пор, как император Каракалла – примерно пятьдесят лет назад – даровал римское гражданство всем свободным жителям империи, которые его ещё не имели, почти каждый второй носил преномен и номен Каракаллы: Марк Аврелий.