Всего четыре осторожных шага, и грохот погони почти настиг его. Он всё ещё был слишком близко к следу, но времени убежать не было. Максимус вложил меч в ножны и упал во весь рост в грязь. Он перекатился на спину, затем снова на живот. Он проверил, покрывает ли его теперь уже грязный плащ доспехи, снял шлем и опустил его гребнем вниз в лужу тёмной воды. Размазывая грязь по лбу, скулам и носу, он ждал.

Шум нарастал до крещендо: топот и хлюпанье копыт по грязи, высокий звон конской сбруи, низкий грохот мужской сбруи. Воздух был полон запаха лошадей. Камыш колыхался в такт их шагам.

Лёжа в прохладной грязи, чувствуя, как его сапоги наполняются водой, Максимус пытался сосчитать стук копыт: десять, пятнадцать, двадцать лошадей. Это было невозможно. Звуки затихали. Максимус не двигался.

Бабочка, бледно-жёлтая, почти белая, порхала в камыши перед его лицом. В ноздри ударил сильный запах гниющих растений. Снова послышался шум всадников: их стало меньше, они ехали медленнее, снова с запада. Максимус угадал. Большинство погналось за ним, а несколько следовали медленнее, на случай, если он выйдет из укрытия после того, как первая группа уйдёт. Идите вы к чёрту, торжествующе подумал он. Идите вы все до единого.

Как только всадники проехали, он вскочил на ноги. Надеясь, что их шум перекроет его собственный, он бросился на поиски вещмешочка. Передовая группа слишком быстро догонит его коня без всадника. Он плюхнулся туда, где лежал наполовину затопленный вещмешочек. Адские боги, он забыл шлем. Чёрт возьми, нет времени. Он повернулся, чтобы забраться глубже в болото.

Вещмешок был тяжёлым и невероятно неудобным. Если держать его вертикально, он мог быть опасен: он мог показаться над камышами. Если держать его боком, он бы выдал его движение сквозь них, словно волну. Пытаясь каким-то образом определить, какие заросли растительности хотя бы на время выдержат его вес, он боролся с ужасной штукой, торчащей перед ним.

Крики, топот лошадей. Они возвращались. Максимус снова упал на размокшую землю. Как только он это сделал, он понял, что выбрал неудачное место. Воды было больше, чем почвы или растительности, а он был в кольчуге. Жидкая грязь медленно, но пугающе затягивала его. Вытянув руку, он подтянул к себе вещмешок и поднял его под грудь. Раскинув руки вдоль него, он распределил вес более равномерно. Стало лучше, но надолго этого не хватит.

«Выходи, сосунок». Голоса раздавались совсем близко. «Малыш Квайетус тебя не убьёт. Каждый из нас ему нужен живым. Может, он просто устроит тебе выговор, отправит обратно на службу с больной задницей и неприятным привкусом во рту – всё, что ты любишь».

Крики доносились со всей тропы. Они вели своих лошадей назад, вероятно, гуськом. Некоторые кричали. Все, должно быть, смотрели на болото.

«Тащи свою обвислую задницу сюда, мальчишка. Если не сейчас, то когда мы тебя поймаем, мы все дадим тебе то, что такой цинедус, как ты, захочет».

Сексуальные оскорбления и непристойности какое-то время забавляли их. Но в конце концов они затихли. Одинокий голос, очевидно, принадлежавший их декуриону, разнёсся над осокой: «Мы вернёмся. Если вас ещё не поглотила грязь, мы вас достанем. Мы вернёмся с собаками».

После их ухода Максимус поднялся и сел на почти полностью затопленный ствол давно упавшего дуба. Он не слишком беспокоился об угрозе со стороны собак. Большинство римлян использовали собак, охотящихся по зрению. Очень немногие знали, как использовать собак, охотящихся по запаху. В любом случае, для того, чтобы выследить человека в этой заболоченной пустыне, нужна была исключительно хорошая гончая. Если они когда-нибудь вернутся, он уже давно скрылся.

После детства и юности в Гибернии болота не вызывали у Максимуса никаких страхов. Конечно, к ним нужно было относиться с уважением. Многие считали, что шаги твёрдые, и были затянуты в пучину смерти. Часто по ночам их души блуждали, мерцая огоньками, пытаясь заманить других на свою сторону. Было ли это злобой или они просто искали компанию? Максимус никогда не был в этом уверен.

Он сидел и рассматривал вещевой мешок. Тот был ужасно тяжёлым, промокшим ещё больше и громоздким. Да и нужен ли он ему вообще? Было ли в нём что-то ценное? У него были оружие и доспехи, куча денег за поясом, письмо Баллисты. Он размышлял, хорошо или плохо иметь так мало вещей, которые ему хоть как-то дороги. Будь Деметрий рядом, он бы наверняка начал нести философию: о добродетелях самодостаточности или о какой-то подобной ерунде. Максимус был уверен, что философия ему ни к чему. Он встал, порылся в вещевом мешке в поисках вяленой говядины и оставил её.

Большую часть оставшегося светового дня он шёл, насколько мог судить, на северо-восток, удаляясь от тропы, но всё ещё приближаясь к горам. Время от времени он видел их: тёмную голубую полосу под бледно-голубым безоблачным небом. Он вспомнил, как Баллиста называл их холмами; благодаря этому переходить их казалось ещё проще.

Когда день клонился к вечеру, он вышел к открытому озеру. Его поверхность красиво блестела на солнце. Оно простиралось с севера на юг. Оно было между ним и сушей у подножия гор и тянулось так далеко, насколько позволяли камыши. Оно было всего около сотни шагов в ширину, но он не собирался пытаться перейти его вброд или переплыть. Такое озеро могло быть бездонной грязью, вроде той, что у них дома, в которой топили ублюдков. Можно было быть уверенным, что это озеро полно растительности, которая только и ждет, чтобы запутаться и запутать ваши руки и ноги. И что он будет делать со своими доспехами? Тропа с кавалерией вела на юг; он отправился на север.

Когда тени стали удлиняться, Максимус нашел ровное, сухое место, чтобы преклонить голову.

На следующее утро он проснулся: весь в засохшей грязи, облепленный мухами, с куском вяленого мяса, и всё ещё застрял где-то в Апамейском озере. Главная дорога на юг, из Антиохии в Эмесу, была не больше чем в полумиле отсюда. Лежа в тростниковых зарослях, Максимус не мог её видеть. Он замер, прислушиваясь и наблюдая. Сухой шорох высоких шевелящихся тростниковых зарослей – вот всё, что он слышал.

Максимус засыпал неглубокую яму, которую выкопал у берега маленького озера, и вспомнил, как персидский мальчик Багоас много лет назад говорил ему, что магам запрещено загрязнять текущую воду. Разве они будут справлять нужду в застоявшееся торфяное озеро? Глядя на лёгкую рябь на ветру, было бы стыдно. Гораздо лучше закопать своё дерьмо. И тогда врагам будет сложнее тебя выследить.

Примерно через полчаса он добрался до дамбы. Она шла по болоту, прямая, как стрела. На дальнем берегу Максимус видел поля и тропинку, сглаживающую склоны, – признаки строительства более высоких террас. На ближнем берегу она соединялась с хорошо проложенной дорогой. За дорогой простирались огороженные заливные луга. Он достиг одной из частей озера Апамея, более освоенной рукой человека.

Но пока он лежал в камышах и наблюдал, вокруг не было ни души. Вернее, живых существ было очень мало. У нас на родине такое болото кишело бы дичью и всякой другой живностью. Здесь, на востоке, птиц редко увидишь. Куда они подевались? Неужели местные жители, любящие роскошь, съели их всех?

Ждать больше не было смысла, Максимус поднялся наверх и отправился в путь.

Когда он был почти на середине дороги, на краю горы материализовались два всадника, словно нежданное божественное откровение. Они ехали к нему рысью, одетые в римскую форму.

Тихо выругавшись, Максимус оглянулся – слишком далеко, чтобы бежать – и по сторонам – лишь сверкающее озеро, сияющий лик тёмной судьбы. Он замер и ждал их. Было стыдно, даже больше, чем стыдно, что всё так получилось.

Всадники остановились в нескольких шагах от них. Их мечи были обнажены. Они молчали. Первым спешился тот, что справа, затем другой.

«Бросайте оружие», — произнес первый спешившийся.

Максимус расстегнул плащ. Он бросил его слева, не отрывая взгляда от ближайшего солдата. Удобного случая не было – взгляд солдата был прикован к Максимусу.

«Оружие».

Максимус расстегнул пояс с мечом, сбросил с плеча перевязь и бросил её вслед за плащом. Взгляд солдата снова не дрогнул. Это будет нелегко. У Максимуса всё ещё был старый трюк Калгака в сапоге. Но у него заканчивались и варианты, и время.

Первый солдат шагнул вперед, приставив клинок к горлу Максимуса.

«Не лучший день для тебя, дезертир», — сказал другой.

«Тебе следует помолчать, как и твой друг», — подумал Максимус.

«Руки вверх. Запястья скрещены». Первый был главным.

Максимус сделал, как ему было сказано.

Первый солдат взглянул на свой пояс, собираясь освободить кожаную ленту, связывающую пленника.

Максимус взялся за остриё меча правым рукавом кольчуги, оттолкнул остриё. Наклонившись, левой рукой он выхватил кинжал из ножен в правом сапоге. Пригнувшись, он вонзил его в правое бедро солдата, чуть ниже доспехов.

Другой набросился на него, опуская меч. У Максимуса был лишь кинжал, чтобы поймать длинный клинок спаты. Большинство воинов, независимо от их подготовки, закрывали глаза в момент соприкосновения. Максимус заставил себя смотреть на клинок. Он моргнул. Звук стали о сталь. Удар прошёл по руке. Он автоматически повернул запястье. Он открыл глаза. Меч был отражён.

Противник Максимуса по инерции пронёс его мимо, слегка потеряв равновесие. Максимус изящно развернулся и сильно пнул его под левое колено. Тот упал. Максимус прыгнул. Он всем своим весом приземлился на солдата. Схватив его за шлем, Максимус вдавил его лицом в грязь. Тот забился, вязкая чёрная жидкость забилась ему в рот и нос. Максимус усилил давление.

Максимус взглянул на первого солдата. Тот в агонии медленно приближался к выпавшему мечу. Из бедра текла кровь. Никакой непосредственной угрозы не было.

Сопротивление человека в грязи начало ослабевать. Максимус изо всех сил надавил. Серия судорожных движений, и всё. Максимус не расслаблялся ещё несколько мгновений.

Наконец, другой солдат приблизился к своему мечу. Когда он поднялся, ноги Максимуса одеревенели. Прихрамывая, он перебежал дорогу. Он выбил меч из отчаянной руки. Упав на колени, он схватил мужчину за подбородок и отдёрнул его назад. Он взмахнул кинжалом. Раздался скрежет металла о металл, когда край клинка скользнул по носовой части шлема. Остриё клинка вонзилось в глаз. Мужчина резко выпрямился и замер.

Максимус встал, посмотрел в обе стороны. Никого не было видно. Он почувствовал странную усталость и отсутствие спешки. Он заставил себя быстро соображать и пошевелиться. Очистив нож, он убрал его обратно в сапог. Он подошел и снова надел портупею. У обочины дороги он смыл кровь с рук и предплечий в болоте. Он поднял кожаный ремень, которым его хотели связать. Максимус всегда хорошо ладил с животными; лошади сами подходили к нему, опасаясь запаха крови на земле. Он стреножил первую куском кожи. Лошади – стадные животные, и не имело значения, если другая случайно не оставалась.

На человеке, лежавшем лицом в грязи, был плащ бледно-голубого цвета с изящной позолоченной застёжкой. Максимусу он приглянулся, и он надел его. Он примерил шлем, но тот не подошёл. Он расстелил свой заляпанный грязью плащ и бросил шлем в середину. Он вернулся к мёртвому и обыскал его. Приличную сумму монет он положил в свой кошелёк. Он выхватил меч и бросил его на свой плащ. Затем он оттащил тело к краю дамбы и сбросил его в воду.

Максимус подошёл к другому мужчине и, за исключением плаща, повторил то же самое. Когда вода стихла, Максимус увидел, что второй труп частично лежал сверху, частично рядом с первым. Они были не очень хорошо спрятаны, но это лучше, чем ничего.

Распутанный конь остался со своим товарищем. Щиты солдат с опознавательными знаками подразделений Максимус отцепил от сёдел. Они были добавлены к куче на его брошенном плаще. Он связал концы и бросил его как можно дальше. В воде плащ потемнел, осел, а затем затонул.

Максимус мягко разговаривал с лошадьми, меняя путы на подпругу. Их дыхание приятно обдавало его лицо. Он сел в седло. Он изучал свою работу. Дорога была изрыта и окровавлена. Грязь скоро с этим справится. Трупы лежали не так глубоко, чтобы быть невидимыми, но если не смотреть, то можно и не заметить. Было жаль, даже больше, чем жаль, что ему пришлось их убить. Они просто исполняли свой долг. Но и он тоже. Повернув головы лошадей, он поскакал рысью на восток, в Пальмиру. Прошло восемь дней с тех пор, как двор и армия Квиетуса прибыли в Эмесу. Пора Баллисте снять дом, чтобы семья начала обустраиваться. Пора Баллисте надеяться, что Максимус сбежал, что всё наладится.

Шаги сапог на улице разбудили Баллисту. Когда они остановились, он выскользнул из постели. Было очень темно, вероятно, далеко за полночь. Его рука сжала ножны меча, висевшие на привычном месте.

По всему дому глухо разносился стук в главную дверь.

Баллиста надела тунику и открыла дверь спальни. Из коридора лился свет. Джулия сидела в постели. Она ничего не говорила, но её тёмные глаза выглядели испуганными.

В дверь снова застучали, послышался приглушенный крик.

«Все будет хорошо», — сказал Баллиста.

На самом деле, он понятия не имел. Снаружи стояли войска. Римские солдаты ходили не так, как все остальные. Но это могло быть что угодно. Императоры, особенно такие непредсказуемые, как Квиет, могли созывать людей на свой консилиум в любое время дня и ночи. Там, при свете лампы, пока остальной мир спал, их могли призвать обсудить что угодно – от войны на востоке до лучшего способа приготовления рыбы. Даже при Квиете ночной консилиум не обязательно был чем-то страшным, и было бы крайне странно, если бы Баллисту, одного из двух действующих префектов претория, не вызвали. Но опять же, никто в империи не чувствовал бы себя в полной безопасности, когда солдаты стучат в дверь после полуночи. Это могло означать что-то совсем другое.

«Все будет хорошо», — снова сказал Баллиста.

Джулия не ответила. С ней было что-то не так, с тех пор, как он вернулся из Палестины. Раньше она бы не выглядела испуганной, даже если бы и была в ужасе. Раньше она бы заговорила с ним. В целом она осталась прежней, но что-то изменилось. Он не знал, что именно.