Бормотание становилось всё громче. Макриану пришлось действовать быстро.

«Ты сам сказал, что мы не причинили тебе никакого вреда. Давай покончим с собой, умрём, как древние римляне. Под полом шатра спрятаны деньги. Постарайся не дать им изуродовать тело моего сына».

Центурион кивнул. Он отдал несколько приказов. Часть его людей вошла внутрь, другие образовали кольцо вокруг большого пурпурного шатра. Рядом нарастал шум революции.

«Боюсь, вам следует поторопиться», — сказал сотник.

Макриан повернулся к сыну. На лице мальчика были слёзы. Он не издавал ни звука, стараясь держаться храбро. Макриан обнял его. Он прижался губами к его шее, вдыхая запах чистого, свежего пота, запах сына. Он поцеловал его в глаза, в щёки, в губы.

Шум нарастал. Макриан кое-как заставил себя отпустить сына и отступить. Он выхватил его меч с орлиной головой.

«Возьми мой. Он будет острее», — протянул его сотник.

Макриан взял его. Он посмотрел на сына и понял, что не сможет этого сделать.

«Ты хочешь, чтобы я это сделал?»

Макриан вернул меч сотнику.

«Кто первый?»

Макриан подумал о том, как умирает его сын. Он представил, как сын смотрит на него, как мальчик, оставшийся один, испуганный, ждёт. «Сын мой».

Макриан вышел вперёд. Он и его сын обменялись последним поцелуем. Макриан отступил назад. В императорском дворце в Антиохии никто не был уверен, начался ли консилиум. Баллиста наблюдала за Квиетом – не для того, чтобы привлечь внимание, – как и все остальные. Тит Фульвий Юний Квиет Август, Пий Феликс, Отец Отечества, заказал большую картину Александра Македонского работы Аэтиона, которая была увековечена в зале для аудиенций. Всё его внимание было приковано к ней.

Губы Квиета шевелились почти беззвучно. Все говорили, что он ведёт себя странно с тех пор, как пришли новости об отце и брате. На следующий день Баллиста прибыл в Антиохию из Сирии Палестинской. Когда Баллиста доложил Квиету, император создал впечатление, что пытается смотреть сквозь него, чтобы увидеть кого-то другого. Во время их немногих последующих встреч взгляд Квиета соскальзывал с Баллисты, как вода с вощёного плаща. Действительно, все, кто хоть как-то был связан со двором, вели себя странно после новостей с запада.

Никто не вёл себя более странно, чем Юлия. Она уже переместила семью из дворца обратно в дом в районе Эпифания ещё до прибытия Баллисты. Её встретили сдержанно и, что неожиданно, сдержанно. После этого она как-то сказала о мужчинах, метящих свою территорию. Она и раньше говорила это в подобных случаях, в шутку, но на этот раз это прозвучало резко. С тех пор ситуация немного улучшилась, но в целом всё было иначе, напряжённее. Баллиста подумала, не рассказал ли ей кто-нибудь о персидской девушке Роксане в Киликии.

Квиет перестал бормотать. Он склонил голову набок, не отрывая взгляда от картины. Всеотец, подумал Баллиста, неужели он думает, что Александр обращается к нему? Это был подходящий момент, чтобы отвести взгляд. Консилиум был сокращенным. Отец и брат Квиета, а также их некогда преданный сторонник Писон были мертвы. Цензорин и Рагоний Клар дезертировали. Первого назначили одним из префектов претория Галлиена, второму было велено удалиться в частную жизнь. Но другие с востока пропали без вести. Требеллиан отступил в горы Киликии Трахеи. Аналогичным образом, укрывшись за пустынями Аравии, другой наместник, Вирий Луп, не ответил на призыв. Муссий Эмилиан, префект Египта, добился провозглашения себя императором. Поскольку он командовал довольно значительными войсками и контролировал большую часть запасов зерна в Риме, его восстание было не безнадежным, но ему требовались союзники. Очевидно, Квайетуса среди них не было.

На возвышении было всего два новых лица. Корнелий Мацер, никчемный двоюродный брат Квиета, был спешно назначен не только на должность Комеса Сакрарум Ларгиционум и Префекта Аннона, но и на должность Принцепса Перегринорум. Вероятно, кровная преданность перевесила любые соображения о способностях. Гораздо более компетентным, стоя рядом с Баллистой, был высокий рыжеволосый Рутил, новый префект кавалерии.

«Тем, кто носит изображение Александра в золоте или серебре, оказывается помощь во всех их делах», — внезапно сказал Квиет. «Мой отец часто говорил это». Он указал на правителя Сирии Финикию. «Корникула, включи это в свой стих-панегирик им».

Анний Корникула поклонился.

Теперь, когда Квиет, казалось, в какой-то степени присоединился к ним, не дожидаясь приглашения, старший префект претория Меоний Астианакс заговорил: «Владыка, есть совершенно достоверные сообщения, что Оденат собирает свои войска в Пальмире. Припасы сложены на дороге на запад, в Эмесу. Он готовится выступить против нас».

Квиетус обхватил голову руками. «Что можно сделать?» Его тон не выражал ничего.

«Господин, – продолжал Меоний Астианакс, – это можно предотвратить. Я встречался с Оденатом. Мы хорошо поладили. Правда, он жаден. У нас есть деньги. Отпустите меня послом. Имея достаточно средств, я смогу остановить Льва Солнца и обратить его воинственное внимание на Сасанидов. Сейчас самое время напасть на них. Мало того, что персы потерпели поражения в прошлом году, Шапур столкнулся с восстаниями подданных на востоке, у Каспийского моря. Если Оденат нападёт сейчас, он сможет дойти до столицы Сасанидов, Ктесифона, почти не встретив сопротивления».

— Да будет так, — Квиет поднял взгляд, оживившись. — Даже если ваша миссия провалится, мы всё равно разгромим этого восточного ублюдка. — Он ткнул пальцем в одного из наместников, стоявших перед ним. — Помпоний Басс, у тебя четыре легиона в Каппадокии, а также вспомогательные войска. Ты наберёшь ещё людей. Найми албанцев, иберов, кадусиев, кочевников, аланов или кого угодно из-за Кавказа. Собери армию в пятьдесят тысяч человек. Много конницы. Быстроходную. Ты будешь двигаться со всей скоростью вниз по Евфрату. Ты сделаешь Арету своей базой, а затем ударишь по Пальмире с востока. Оденату придётся поспешить тебе навстречу. Мы будем преследовать его по пятам. Оденат окажется между нашими армиями, и мы одержим славную победу в пустыне. Так называемый Лев Солнца будет пресмыкаться у наших ног. Это ему не поможет. «Мы будем служить ему так же, как Ауреолус служил нашей семье».

Квиетус снова погрузился в озабоченное молчание.

С застывшим лицом Помпоний Басс произнёс ритуальные слова: «Мы исполним то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Никто больше не выдавал своих мыслей. В Каппадокии стояло всего два легиона, оба в неполном составе; горстка вспомогательных войск. Баллиста прекрасно знал, что царь грузинской Иберии вместе с Шапуром отправился в поход на пленение Валериана – забудет ли он когда-нибудь тюрьму в Каррах? Переход аланов через Кавказские горы издавна был одним из самых страшных страхов не только для Римской империи, но и для всех народов, живших к югу, даже для персов-сасанидов.

Баллиста проследила за взглядом Квайетуса к картине Аэтиона. Александр стоял в спальне. Его новая невеста, Роксана, полулежала на кровати. Маленькие эроты подготавливали её, стаскивая с неё одежду. Другие – множество – резвились повсюду. Хлопая крыльями, они взлетали к потолку, карабкались через изголовье кровати. На полу они играли с доспехами Александра. Даже в постели с новой, прекрасной женщиной Александр держал оружие под рукой, подумала Баллиста. Всеотец знал, о чём думает Квайетус.

«Антиохия на Оронте, — сказал Квиет. — Столица Сирии. Мы превратим её в неприступную крепость. Пусть придёт Оденат. Или Авреол, или сам Галлиен. Они разобьют свои армии о неприступную Антиохию». Казалось, он уже забыл счастливую мечту о победе над Оденатом у ворот Пальмиры.

«Господин, — сказал Баллиста, — Антиохию практически невозможно защитить. Стены на горе Сильпий возвышаются над естественными скалами. Город небезопасен. Антиохия дважды за несколько лет пала под натиском персов».

Квайетус сердито посмотрел на него. Он начал что-то говорить, но остановился и отвернулся.

«Владыка» – царь-клиент Сампсигерам говорил на хорошей латыни, пусть и с женоподобным шепелявым акцентом, – «мой город Эмеса предан вашему делу – ни один город не предан ему больше. Нигде на востоке нет лучших стен или других укреплений. У нас есть припасы, деньги. Переместите туда двор и армию. Когда Помпоний Басс нанесёт удар из Ареты, вы будете готовы выехать и разбить выскочку Одената».

Баллиста не могла не восхищаться тем, как Сампсигерамус одновременно скрывал собственное отчаяние и подыгрывал фантазиям Квиетуса.

«Всё, всё». Квиет погрузился в жалкие раздумья. «Какое это имеет значение? Почему не Эмеса? Мы пойдём туда. Мы пойдём туда прямо сейчас. Отдадим необходимые распоряжения». Он посмотрел на огромные кедровые балки крыши. «Они изуродовали их, знаете ли. Отправили их головы Галлиену. Им никогда не знать покоя».

Императорский двор и армия Квиета двигались к Эмесе. Они находились в шести днях пути от Антиохии, растянувшись на много миль вдоль дороги, пролегавшей через Апамейское озеро. Пейзаж здесь был необычен для Востока: пышные заливные луга и дикие тростниковые заросли, простирающиеся до самых гор по обе стороны.

Баллиста подозвал Максимуса, наклонился к нему, понизил голос. Когда он закончил, Максимус попросил его повторить всё ещё раз, на случай, если он что-то неправильно понял.

«Да, вам надлежит дезертировать, ускользнуть через болота на восток. Осталось всего пара миль, но будьте осторожны. В редкий момент ясности Квиет приказал большому числу конных патрулей прочесывать тыл и оба фланга на предмет отставших и дезертиров. В горах есть деревни, поэтому через них должны быть проложены разумные тропы. Судя по всему, ширина холмов здесь всего около пятнадцати миль. С другой стороны вы попадёте на дорогу из Халкиды-ад-Беллум в Апамею: сверните на юг от деревни Тельмениссос. Это приведёт вас на горную дорогу, проходящую через места под названием Теледа и Оккараба в Пальмиру. Когда доберётесь туда, найдите Хаддудада. Это не должно составить труда; судя по всему, бывший наёмник быстро возвысился в своей новой родине».

Баллиста улыбнулась. «Мы вдвоем спасли жизнь Хаддудаду при падении Ареты: потребуй вернуть долг. Пусть Хаддудад устроит личную аудиенцию с Оденатом. Это нужно сделать тайно, иначе новости дойдут до Квиетуса, и это будет конец мне и моей семье. Когда увидишь Одената, передай ему это запечатанное послание». Баллиста передала небольшой свёрток. «Спрячь его в ножнах. Он хорошо завёрнут в клеёнку, так что не пострадает, даже если намокнет».

Максимус хотел вмешаться. Баллиста поднял руку. «Нет, лучше тебе не знать, что там написано. Если тебя схватят, можешь притвориться простым посланником. Квиетус всё равно тебя убьёт, но, возможно, сначала будет пытать не так долго. Помимо передачи письма, самое важное, что тебе нужно сделать, – это убедиться, что Оденат знает, какая из башен Эмесы – так называемая Башня Опустошения. Помнишь её? Это высокая и узкая башня на самом юго-востоке от оборонительных сооружений. Если Оденат ещё не знает, Хаддудад знает».

Максимус кивнул, обдумывая это. «Конечно, если я смогу уйти, мы все сможем».

Баллиста выглядела искушённой, но покачала головой. «Нет, Дернхельм слишком молод, а Джулия — женщина. Я слышал о слишком многих потенциальных беглецах из Империума, которых поймали, потому что их остановили женщины или дети. В любом случае, мне ещё нужно кое-что сделать».

Максимус уехал уже в середине дня. Это было подходящее время для выбора: в любой армии, какой бы дисциплинированной она ни была – а эта не отличалась особой дисциплиной – всегда возникает неразбериха, когда дело доходит до разбивки лагеря. В его движении не было ни тени скрытности. Он целеустремлённо ехал на восток, прочь от армии. Сама осанка его плеч выдавала разведчика или кого-то вроде того, выполняющего служебную миссию.

Проехав немного, он натянул поводья и спешился. Стреножив коня, он зашёл за невысокую рощу болотных трав, спустил штаны и присел на корточки. Притворившись, что справляет нужду, он огляделся. Никаких признаков погони, и никаких признаков людей впереди. Через некоторое время он снова двинулся в путь.

Неподалёку по пути это случилось. Проблемой путешествия по влажным низинам всегда было ограниченное количество троп, проходимых верхом. Те, что существовали, часто были возвышенными и открытыми. Невозможно было проскользнуть; приходилось идти туда, куда вела тропа. Максимус проехал сквозь редкие рощицы и вышел на возвышенную, открытую травянистую площадку. Там, рассредоточившись, отдыхали люди и лошади целого отряда кавалерии.

Максимус задумался, не стоит ли ему попытаться убедить его. Он умел говорить. Дома его не называли Мюртахом Долгой Дороги за его путешествия. Максимус ударил пятками по бокам коня. Он промчался через поляну. Стоящий на ногах солдат попытался преградить ему путь. Лошадь, сама собой, обогнула его. Патруль из тридцати человек спешился. Максимус был в седле. Это дало ему несколько мгновений форы.

Максимус низко склонился над шеей своего коня, погоняя его. Огромные комья грязи катились позади, когда они убегали. Тропа шла прямо; она, должно быть, была проложена руками человека. Она возвышалась над болотом. Высокие-высокие камыши доходили лошади только до брюха. Их, должно быть, было видно за много миль. Позади раздавался громкий рёв погони. Максимус отбросил щит. Напевая в ухо своему коню, он продолжал мчаться.

Наконец тропа спустилась почти к поверхности болота. Она плавно повернула сначала направо, потом налево. Высоко над ними взмыли перистые головки камыша. Максимус резко остановил лошадь. Спрыгнув вниз, он лихорадочно развязал вещевой мешок. Он раздвинул камыш слева рукой, затем отбросил мешок из виду. Он быстро закрепил поводья за одной из передних рогов седла. Он выхватил меч и плашмя ударил коня по крупу. Испугавшись, конь взвизгнул и прыгнул вперёд по тропинке. Снова плашмя мечом он раздвинул камыш в шаге или двух от того места, где исчез вещевой мешок. Он сделал шаг вперёд. Земля слегка прогнулась под его сапогами. Камыши сомкнулись за ним. Ещё один взмах меча и ещё один шаг. Секрет заключался в том, чтобы не сломать и не сплющить больше камыша, чем необходимо.