Да, Макриан долго трудился ради Pax Deorum, отношений между людьми и богами, которые всегда поддерживали империю римлян. Ему пришлось делать опасный выбор, принимать трудные решения. Но он был щедро вознагражден, как того заслуживало его благочестие. Его восхождение из безвестности к богатству и власти, восшествие его сыновей на престол – всё это ясно свидетельствовало о благосклонности богов.

Макриан знал, что совершил только доброе дело, не совершив ничего дурного. Правда, поначалу его совесть мучила мысль об устранении Валериана. Но старый император слишком колебался. Он препятствовал деяниям богов. Тем не менее, Макриан испытал облегчение, получив во сне явное одобрение Юпитера Всеблагого и Величайшего.

Мрачные внутренности ничего не значили. Боги не оставят Макриана сейчас, не в разгар кампании против безбожного тирана Галлиена. Как только весть о пленении Валериана достигла Галлиена, ещё когда его престарелого отца тащили по Киликии, Галлиен отменил указ против христиан. Говорили, что он зашёл так далеко, что вернул им нечестивые места собраний и кладбища. Не было никаких шансов, что боги окажут благосклонность к такому человеку вместо Макриана и его сыновей.

Но если небесные знамения и были противоречивы, то не более, чем земные. Передовой поход на запад под предводительством старого друга Макриана, Писона Фруги, обернулся катастрофой. Сначала, как ни странно, в захолустной Фессалии, Писон совершил узурпацию власти – какой злой демон мог подтолкнуть этого глупца к этому? – а затем погиб от руки Валента, наместника Галлиена в Ахее. Ситуация несколько улучшилась. Войска Валента, кучка вспомогательных войск, столь же своенравных и ненадежных, как и все солдаты в эти дни, взбунтовались. Они провозгласили Валента императором. Нежеланное возвышение продлилось недолго. Фрументарии, посланные верным Макриану принцепсом Перегринорум Цензорином, внезапно положили конец его недолгому правлению.

Не всё пошло не так после поражения Пизона. Византия сохранила верность режиму, что обеспечило отцу и сыну Макриани и их основной армии безопасную переправу из Азии.

По мере продвижения на запад, в Европу, смешанные чувства сохранялись. К сожалению, Валентин, исполнявший обязанности наместника Верхней и Нижней Мезии, сохранил провинции во власти Галлиена. Но в качестве уравновешивающего фактора четыре легиона, расквартированных в Верхней и Нижней Паннонии, поддержали Макриана и Квиета. Макриан Старший прекрасно понимал, что это решение было продиктовано не любовью к его сыновьям. Паннонские легионеры всё ещё горевали о поражении и гибели своих претендентов на пурпур – Ингенууса и Регалиана – от рук Галлиена. Они, вероятно, последовали бы за дрессированной обезьяной против Галлиена. Тем не менее, это создавало впечатление движущей силы и было полезным дополнением к экспедиции. Когда макрианы достигли Сердики, они обнаружили, что к ним присоединились два больших вексилляции из I и II Вспомогательных легионов. Наблюдалось ликование, когда новоприбывшие смешались с более мелкими вексилляционами из всех четырёх паннонских легионов, уже служивших в армии. Четыре тысячи новоприбывших примерно восполнили потери, вызванные болезнями, отставанием и дезертирством во время долгого марша из Антиохии.

События предыдущего дня показались Макриану в лучшем случае двусмысленными. Пару часов пути на запад от Сердики, и появилась вражеская конница. Это была лёгкая конница, и её было много; в основном далматинцы, но также немало мавров с их характерными длинными, заплетёнными в косы волосами. Они окружили марширующую колонну, согнав конных дозорных. Они не убили всех, кого смогли. Они ехали вплотную, вдоль и поперёк строя, призывая противников вернуться к клятвам, данным когда-то законному императору Галлиену. Никто из марширующих не перешёл на их сторону. Вместо этого они изрыгали поток непристойностей, направленных в основном на отношения Галлиена с варваркой Пиппой и философом Плотином. Они кричали, что он осквернил свой рот, изображая финикийца для первой, и всё своё тело, выступая в роли жены для второго.

Военные, и прежде всего префект кавалерии Рагоний Кларус, дали всему этому положительную оценку. Кавалерийская стычка ничего не значила. Всадники Макриана были застигнуты врасплох, но ни один солдат не покинул ряды. Моральный дух оставался таким же высоким, как и прежде.

Макриан признавал, что не военный. Он всегда узнавал всё, что мог, о любых отрядах под своим командованием, но в полевых условиях чувствовал себя не в своей тарелке. И всё же его беспокоила лёгкость, с которой кавалерия отступала. Он почти жалел, что оставил Баллисту с Квиетом – да хранят боги юношу; в отличие от многих, варвар открыто высказывал своё мнение. Рагоний Кларус и Цензорин объединились, чтобы рассеять опасения Макриана. Вчера после наступления темноты принцепс Перегринорум объявил, что обойдёт лагерь и оценит настроение солдат, прежде чем выйти за частокол и проверить лояльность вражеских пикетов. Если кто-то и подумывает о дезертирстве, то это, скорее всего, враг. Он обещал проявить осторожность, такую же осторожность, как Долон в «Илиаде». Макриан удивился неуместности этого упоминания. С тех пор Цензорина никто не видел.

Пока мясники уносили туши жертв, Макриан взял свой посох и медленно направился туда, где императорские знамена безжизненно висели в утреннем воздухе. Его сын Макриан Младший сидел прямо и уверенно на великолепном чёрном боевом коне. Мальчик заметно поправился после восшествия на престол. Он носил пурпур и лучистый венец, словно был рождён в них. Его орлиный нос и высокий лоб говорили о благородстве, а лёгкие мешки под глазами намекали на тяжёлую службу Res Publica. Если он иногда и позволял себе отдохнуть от забот империи, занимаясь изготовлением маленьких деревянных игрушек, то у многих императоров были куда более разрушительные занятия.

Вывели спокойного мерина. Хромая нога Макриана превратила езду в настоящее испытание. Он стоически позволил помочь себе сесть в седло. Оказавшись там, он протянул руку и на мгновение сжал руку сына. Рагоний Кларус подъехал, отдал честь и попросил разрешения подать сигнал к наступлению.

Макриан оглядел место действия. Широкая горная долина, через которую почти прямо на запад проходила дорога из Сердики в Наисс, слева от дороги протекал небольшой безымянный ручей. Над водой клубился туман, а примерно в миле от него – противник. Значительное войско, но не больше армии Макриана – около тридцати тысяч человек. Оно было построено по обычному плану: тяжёлая пехота в несколько рядов в центре, лучники позади, лёгкая пехота с пращами и дротиками впереди, кавалерия на флангах. Знамена щеголяли по всему фронту. Императорского знамени там не было. Сам Галлиен не пришёл. Он находился западнее, озабоченный местью Постуму за смерть сына. Армией командовал Авреол. На правом фланге развевался красный Пегас на белом знамени префекта кавалерии Галлиена. Говорили, что Авреола поддерживали несколько ведущих протекторов: его почти тезка и соотечественник дунайский Аврелиан, Ману ад Феррум; Феодот Египетский; Мемор Африканский; осадный инженер Бонитус и италиец Домициан, который неправдоподобно утверждал, что происходит от династии Флавиев.

Армия макрианцев была практически точной копией противника. Макриан Старший, расположившийся с тысячей воинов Equites Singulares сразу за центром пехотного строя, хорошо видел всё с коня. Казалось, всё было в порядке. Сын смотрел на него. Он кивнул. Макриан Младший приказал Рагонию Клару продолжать наступление. Тот отдал приказ наступать.

Центурионы передали приказ, бусинаторы заиграли на инструментах, знаменосцы приготовились поднять знаменосцы.

Рагоний Кларус что-то кричал, перекрывая шум: «Когда туман рассеется, солнце всё ещё будет низко, прямо в глаза воинам Авреола». Макриану было трудно слушать: что-то было не так с отрядом прямо перед ним. Это был вексилляционный кавалерийский ...

Рагоний Кларус увидел, что произошло. Он замолчал.

«Ужасное предзнаменование», — подумал Макриан.

Рагоний Кларус пришпорил коня. Он кричал: «Вексилларий, подними эту хреновину!» Было слишком поздно. Те, кто стоял вдоль строя, не видя, что заставило штандарт упасть, пришли к одному и тому же выводу: сдаваться. Один за другим штандарты опускались. Отряды останавливались. Легионеры, вспомогательные войска, союзные варвары сложили оружие. Они протянули руки в другую сторону.

«Скорее сюда», — Рагоний Кларус тянул за поводья коня Макриана. «Паннонцы не сдаются. Скорее влево».

Макриан дико огляделся, чтобы убедиться, что его сын в безопасности. Он был с ними. Они с грохотом пронеслись по земле.

«Ещё не всё потеряно», — крикнул Рагоний Кларус через плечо. «Мы можем отступить к лагерю». «Ещё не всё потеряно», — сказал Рагоний Кларус.

Заходящее солнце напоминало огромный оранжевый шар. Длинные тени тянулись по лагерю, играли на стене императорского шатра. До наступления темноты оставалось меньше часа.

Макриан Старший указал, что префекту кавалерии следует продолжить работу значительно сократившегося консилиума.

«У нас почти двенадцать тысяч человек: шесть тысяч паннонских легионеров, пять тысяч лучников Сампсигерама из Эмесы, примерно половина из которых конные, и тысяча всадников. Значительная и действенная сила».

Всё верно, подумал Макриан, но у наших противников теперь почти пятьдесят тысяч вооружённых. Он не позволил этим расчётам отразиться на внимательном и спокойном, уверенном выражении своего лица. Офицеры были потрясены. Макриан Младший выглядел испуганным. Макриан ободряюще улыбнулся сыну.

«У нас много припасов. Лагерь хорошо укреплён. Мы можем выдержать осаду», — продолжил Рагоний Кларус.

«Это лишь на время оттянет события», – подумал Макриан. Нет армии, которая придёт и снимет осаду. Мы оголили восток, чтобы собрать эти силы. У нас нет союзников, готовых ждать своего часа. И даже Галлиен сам не возглавлял осаждающую армию. В таком случае могло произойти всё что угодно: шальная стрела убьёт императора, или иссякнут припасы, вспыхнет чума, люди устанут от тяжёлого труда и лишений, или по той или иной причине собственные войска Галлиена его сразят… Осады – опасное время для императоров. Но ничего подобного случиться не могло. Галлиен был в безопасности на западе.

Снаружи, около императорского шатра, кричал мужчина.

«В качестве альтернативы, — сказал Рагоний Кларус, — мы можем прорваться. Ночной марш до Сердики, а затем на восток. Византия — один из самых укреплённых городов в мире. Она задержит Авреол, пока мы перегруппируемся дальше на восток».

К крику мужчины присоединились и другие голоса.

Макриан не был солдатом, но он знал, что ночной марш — отчаянное предприятие, которое может уничтожить целую армию, находящуюся в полном одиночестве.

Один из Equites Singulares ворвался в палатку. «Господин!» — не обращая внимания на молодого императора, он обратился напрямую к отцу. — «Паннонцы бунтуют. Они срывают императорские портреты со штандартов».

Отбросив возраст, едва орудуя палкой, Макриан выскочил из шатра. Солдат был прав: вокруг знамен II Вспомогательного легиона собралась уродливая толпа. Изображения молодых императоров были в пыли. Макриан смело подошёл и остановился в нескольких шагах от мятежников. Шум стих до тихого, угрожающего бормотания. Макриан обрадовался, когда сын, сам того не ожидая, встал рядом с ним. Мальчик не был трусом. Демонстрация единства могла бы помочь. Если им когда-либо и нужна была помощь, то именно сейчас. Макриан мог бы вознести краткую молитву, но времени не было.

«Комилиции». Голос Макриана разносился хорошо, не выдавая паники. «Комилиции, солдаты II Вспомогательного легиона ведут себя не так. Разве так себя вели бы те, кто сокрушил батавов, отправился за океан, чтобы завоевать Британию, свергнул дакийского царя с трона и разграбил парфянскую столицу Ктесифон? Легионеры II Вспомогательного легиона не бунтуют, как кучка восточных вспомогательных войск или арабские племена.

Макриан не был уверен, удалось ли ему переманить их на свою сторону. По крайней мере, до сих пор они не прибегали к насилию.

«Вы принесли причастие моим сыновьям. Мы выплатили вам обещанное пожертвование. Мой сын идёт с вами в поход. Он с триумфом приведёт вас домой, на вашу базу в Аквинке. Сегодня ситуация кажется сложной, но с помощью богов, держащих над нами свои руки, всё будет хорошо. Комилитионес, пришло время доказать свою верность названию вашего легиона: Pia fidelis». Он повторил: «Верный и преданный», — и замолчал. У него больше не было слов.

Из толпы выступил центурион. Он говорил размеренно, с акцентом северной границы: «Вы не наши комилиционеры. Вы вообще не солдаты. Да, вы не обошлись с нами плохо. Но вы предали наших братьев по легионам, предав старого императора Валериана. Предательство оборачивается против самого себя. Боги действуют медленно, но в конце концов их сила проявляется».

Эхо Еврипида на солдатской латыни, призывание богов заставило Макриана замолчать. Нет, хотел он сказать, всё это неверно, ты не понимаешь, боги одобряют то, что случилось с Валерианом, боги хотят свержения Галлиена. До сих пор они явно демонстрировали своё благоволение. Но всё было слишком сложно. Он понял тогда, что всё безнадёжно.

Оглядевшись, Макриан увидел, что Рагоний Кларус исчез. Макриан и его сын остались одни. Положение было безнадёжным.

Но он всё равно должен был попытаться. «Делайте со мной что хотите, но пожалейте моего сына. Он ещё очень мал. Он ни в чём не виноват».

«Что мы можем сделать?» — голос центуриона звучал искренне извиняющимся. «Лагерь окружён. Это не наша вина. Цензорин принёс весть, что Авреол хочет вашей смерти. Он назначил цену за ваши головы».

Предательство Цензорина едва ли произвело на Макриана какое-либо впечатление. Награда за их головы. Это означало именно это. Обезглавливание, выставление голов перед Галлиеном, отказ в погребении тел. Он должен был каким-то образом остановить расчленение своего прекрасного сына. Он не мог думать о том, что душа юноши будет вечно скитаться в безнадежности.