В стороне, улыбаясь на солнце, стояла толпа тех, кто уже получил свои награды. Калгак считал это типичным, как и почти во всём в Риме: то, что ты получал, определялось не только твоими заслугами, но и тем, кем ты был. В империи необходимо было следить за соблюдением общественного порядка.

Сначала, ближе к подножию ступеней, шли воины низшего ранга. Они гордо щеголяли различными наградами: фалерами – металлическими дисками, прикреплёнными к нагруднику; торквейами на шее; и армиллами на запястьях. Выше стояла группа поменьше, с наградами, доступными для всех рангов. Эти воины носили короны на головах: из дубовых листьев, если они спасли жизнь другому гражданину, из золота за другие акты выдающейся храбрости. Наверху, ближе всего к губернатору и военным штандартам, находились воины звания центуриона и выше. Большинство из них держали украшенные копья из драгоценных металлов, считавшиеся подобающими наградами для храбрых офицеров. Лишь двое носили Corona Muralis – настенную корону. Немногие офицеры первыми перелезали через стену вражеской позиции; ещё меньше доживали до короны с её золотыми стенами. У Баллисты есть одна такая, подумал Калгак.

Церемония перешла от награждения к повышению. Калгакус прислонился к колонне, наблюдая за происходящим. Как ни странно, в безоблачный весенний день камень был влажным на ощупь. Капли конденсата, словно слёзы, стекали по рифленому стволу колонны.

Глашатай объявил о первом повышении в должности. В связи с вакансией в X Fretensis, согласно порядку старшинства, опциону Марку Аврелию Марину предстояло получить звание центуриона. Его выдающиеся заслуги, знатное происхождение и достаточные средства вполне подходили для этой должности.

Хорошо сложенный, воинственный Маринус шагнул вперед.

На трибуне Ахей был готов вручить виноградную лозу — символ звания центуриона.

В тот момент, когда Маринус предстал перед правителем, неожиданно из рядов вышел еще один человек.

«Господин!» — крикнул он, поднимаясь по лестнице. Все замолчали, услышав этот звук.

«По древнему закону Маринус запрещён в чинах римской армии. Он христианин. Он не будет приносить жертвы императорам. По старшинству должность центуриона принадлежит мне».

На мгновение Ахей выглядел растерянным, затем рассмеялся: «Сейчас не Сатурналии, солдат. Не время для шуток».

Калгак заметил, что Маринус стоит неподвижно.

«Господин, я не шучу, — настаивал солдат. — Маринус — христианин. Он присоединился к этой отвратительной секте много лет назад. Спросите его сами».

Всё ещё с полуулыбкой, желая отмахнуться от этого, как от неуместной шутки, Ахей повернулся к Марину. В неестественной неподвижности оптиона было что-то такое, что заставило наместника замереть.

«Это… это правда?»

Челюсть Маринуса задвигалась. Казалось, он что-то шепотом декламировал. Он сделал глубокий, слегка прерывистый вдох.

«Я христианин».

По залу раздался дружный вздох. Раздался гул разговоров.

«Тишина!» — пришлось крикнуть глашатаю. «Тишина!»

«Я христианин», — повторил Маринус немного громче.

«Чепуха», — сказал Ахей. Правитель всё ещё выглядел озадаченным. «Не смешите. Как вы можете быть смешны? Солдаты должны поклоняться знаменам и императорским портретам хотя бы раз в год».

«Я согрешил. Бог будет мне судьей».

«У вас выдающиеся военные заслуги. Христиане не убивают».

«Я согрешил. Бог мне судья», — Маринус повторил эту фразу, словно под воздействием наркотика.

Ахей выглядел взволнованным. Этот скандал, предательский и сеющий раздор, совсем не соответствовал его желанию устроить церемонию.

«Маринус, ты нездоров. Ты прошёл тяжёлый путь – постоянная угроза смерти, ужасные лишения, постоянная непогода. Ты не в своём уме. Даю тебе три часа, чтобы всё обдумать. Посиди и поразмысли спокойно. Поговори с здравомыслящими людьми».

Маринус не ответил.

«Вы не арестованы. Никто не имеет права вас преследовать или задерживать. Вернитесь сюда через три часа с более точным ответом».

Маринус машинально отдал честь, повернулся, спустился по ступенькам и втиснулся в толпу зевак.

Калгак двинулся вслед за ним.

Марин свернул на агору. Там было многолюдно. Калгак сначала не мог его заметить. Каледонец не сделал ничего резкого, ничего, что могло бы привлечь внимание. Он просто шёл, оглядываясь по сторонам – человек из другого города, в дорожной шляпе на голове, любуясь видами.

Вихрь людей, и вот Маринус. Опцион был с другим мужчиной: пожилым, бородатым, штатским. Пришедший вёл Маринуса за руку, разговаривая с ним тихо и серьёзно.

Калгак последовал за ним. Они пересекли всю агору. Они прошли мимо многочисленных лавок, торгующих разнообразными товарами. Они прошли мимо величественных фасадов храмов Аполлона и Деметры, святилищ Исиды и Сераписа, святилищ Тиберия и Адриана.

Старший повёл Марина на северо-восток. Центр города был распределён по ровным кварталам, как в Гипподаме. Калгаку было легко незаметно следовать за ними. Он подумал, что, возможно, ему стоит стать фрументарием.

Пройдя некоторое время, они подошли к Капоркотанским воротам, ведущим на Великую равнину и простиравшиеся за ней холмы Галилеи. Калгак подумал, не собирается ли Марин бежать. Но как только они прошли под воротами, штатский повёл его направо, в предместье.

За стеной Ирода не было никакой уличной планировки. Переулки и переулки извивались и поворачивали. Калгаку приходилось держаться ближе, но у него не возникало особых проблем с тем, чтобы оставаться на связи и незамеченным.

Марин и его спутник подошли к ничем не примечательной двери. Они постучали, и их впустил крепкий мужчина. Калгак ждал на углу улицы. Это был бедный пригород. Дома в основном были невысокими, немного обветшалыми. Стены амфитеатра нависали над местностью. Калгак улыбнулся. Если он прав и это место христианских собраний, властям не придётся тащить их далеко, чтобы встретить свою судьбу.

Калгакус подошел к двери и постучал.

«Да?» — Крепкий мужчина выглядел настороженным.

«Я христианин», — сказал Калгакус.

Мужчина просто посмотрел на него.

«Из другого города», — добавил Калгагус. «Из Эфеса, только что пришвартовался».

Мужчина по-прежнему ничего не говорил.

«Аппиан, сын Аристида, свидетельствовавший во время гонений Валериана, сказал мне, где тебя найти». Это был выстрел наугад, что этот человек, должно быть, слышал о самом известном из христиан, которого Баллиста убил, когда они были в Эфесе. Калгак понятия не имел, знал ли Аппиан место встречи христиан в Кесарии. В любой момент ему мог понадобиться нож в сапоге, чтобы проверить пределы пацифизма секты.

Мужчина кивнул и распахнул дверь. «Господь с тобой, брат. Чем мы можем помочь?»

«И с твоим духом», — сказал Калгакус, снимая шляпу. «Ничего особенного, просто возможность помолиться в тишине».

«Придите с любовью Божией. Пожалуйста, займите место сзади. Наш благочестивый епископ Феотекн находится у алтаря и наставляет одного из наших братьев в час его испытаний».

Калгак сделал, как ему было велено. Он видел и слышал, как молятся христиане. Они молились по-разному. Но некоторые преклоняли колени и не поднимали головы. Похоже, это подходило. Из-под бровей ему было хорошо видно.

Человек, которого он теперь знал как первосвященника христиан, стоял перед алтарём лицом к солдату. Священник наклонился и откинул военный плащ Марина. Он указал на меч. Обернувшись, он взял книгу – не свиток папируса, а кодекс нового образца. Он положил её на алтарь перед Марином.

«Выбирай», — сказал Теотекн.

Маринус без колебаний протянул руку и схватил книгу.

«Тогда держись», — сказал Теотекн. «Держись за Бога. Да обретёшь ты то, что избрал, по Его велению. Иди с миром».

Христиане обнялись, и Маринус ушел.

Возможно, слишком поспешно, Калгак последовал за ним. Человек у двери бросил на него странный взгляд, но не попытался остановить. Возможно, он списал это на похотливое желание посетителя увидеть, что случилось с будущим мучеником.

Калгак заметил Марина, возвращавшегося в город через Капоркотанские ворота. Опцион, не глядя ни налево, ни направо, направился к дому на севере Кесарии, недалеко от входа в акведук. Он оставался там некоторое время. Калгак предположил, что это жилье Марина. Он ждал снаружи. Это не составило труда. День был погожий.

Наконец Марин вышел и направился на юго-запад. Он шёл целеустремлённо. Калгаку было легко его выслеживать, думая о своей судьбе, любви к Богу или о чём-то подобном. Когда они приблизились к агоре, люди начали указывать на них, перешёптываться и открыто следовать за ними. И действительно, когда Марин достиг ступеней храма Ромы и Августа, за ним последовала целая толпа.

Маринус остановился. Толпа толпилась, стараясь не подходить слишком близко к вундеркинду, который был одновременно и воином, и верным христианином.

«Марк Аврелий Марин, — проревел герольд. — Время твоей милости истекло. Предстань перед трибуналом».

Не выказывая никакого страха, Маринус шагнул вперед.

Надо отдать должное этим христианским ублюдкам, подумал Калгак. Впечатляет. Может, и вскружит голову некоторым плебеям.

Губернатор, восседавший в своём курульном кресле, уже не улыбался. За ним Астирий и другие члены его консилиума сохраняли столь же каменные лица.

Калгак был не одинок, заметив, что на этот раз Маринус не отдал честь. Каледонец знал почему. Вернувшись в церковь, Маринус сделал свой выбор: стать христианином, а не воином.

«Марк Аврелий Марин, наше великодушие дало тебе время прийти в себя», — холодно произнес Ахей. «Что ты скажешь?»

«Я христианин».

«Да будет так», — рявкнул Ахей. Он жестом подозвал стражников. Они схватили Марина. С него сняли перевязь с мечом, плащ, сапоги — всё, что указывало на его воинскую принадлежность.

«Тебя отвезут в южный некрополь. Тебя обезглавят. Никто не будет тебя хоронить. Твой труп будет лежать у дороги на съедение собакам».

Маринус не выказал никаких эмоций.

«Нет причин для отсрочки, — объявил Ахей. — Уведите его».

На этот раз Калгаку не нужно было проявлять осторожность, следуя за ним. Марина сопровождали центурион и десять легионеров, комиссионеры осуждённого. За ними шли около тридцати гражданских – те, кто особенно не любил христиан, или те, кто особенно любил публичную казнь, или, может быть, просто не нашёл себе других занятий.

Калгак не дошёл до конца. Он повернул направо и вошёл в пустой театр у городских стен. Поднявшись наверх, он открыл хороший вид на заднюю стену.

И действительно, центурион остановил своих людей сразу за городскими стенами, как только они достигли первых могил некрополя. Маринусу без лишних хлопот надели повязку на глаза.

У обочины дороги христианин опустился на колени. Он наклонился вперёд, обнажив затылок. Лезвие меча блеснуло на весеннем солнце. Спата опустилась. Удар был неловким. Кровь лилась повсюду, но шея не была перерезана. Маринус упал во весь рост. Он корчился. Палачу пришлось поддерживать его, уперев сапог в спину и крепко схватив за волосы. Четыре, пять раз спата рубанула, пока голова не отделилась.

Солдаты оставили его лежать на обочине дороги. Не оглядываясь, они двинулись в город. Некоторые мирные жители ещё некоторое время стояли там, но вскоре останки Маринуса остались без присмотра.

Калгак устроился поудобнее наверху театра и принялся ждать. В ночь после того, как Баллиста убил Аппиана в Эфесе, кто-то, предположительно христиане, пришёл и выкрал тело – вернее, разорвал его на части и разобрали по кусочкам. Калгак решил, что стоит присмотреть за тем, что осталось от Марина.

Путники приходили и уходили по Аскалонской дороге. В повозках, на ослах, мулах, лошадях, пешком они проходили, обычно группами, иногда поодиночке. Некоторые останавливались, чтобы взглянуть на свежее тело, кровь которого уже стекала в грязь, но большинство этого не делали.

Ожидание не тяготило Калгака – он мог часами ничего не делать, – но он ужасно проголодался. Сегодня вечером, несмотря на расходы, он побалует себя вкусным ужином перед девушкой – может быть, той новой гречанкой Хлоей: она смотрела на него так, что он смеялся.

Солнце начало клониться к морю. Небо на западе пылало пурпурными, синими и красными оттенками. Путники сошли с дороги. Если до темноты ничего не случится, Калгаку придётся спуститься и подкрасться поближе.

Слышен был только шум прибоя. Он мог бы убаюкать Калгака, если бы его голод не был так силён. Он уже собирался двинуться в путь, когда из города показалась цепочка людей.

Во главе их шла высокая фигура. Из складок его плаща виднелась мерцающая белая тога и, что удивительно, широкая пурпурная полоса. Это был сенатор. Это был Астирий, а за ним следовали четверо слуг.

Они добрались до покойника. По жесту Астирия слуги расстелили на земле рядом с останками великолепный, дорогой плащ. Астирий благоговейно поднял окровавленную голову Марина и положил её на плащ. Слуги подняли тело и присоединили его к нему.

Одеяние было аккуратно сложено. Астирий сам помог нести ношу. Незаконный кортеж двинулся дальше, через всю страну, на восток.

Ну, ну, подумал Калгак, кто бы мог подумать? С трудом спускаясь по ступеням, он подумал, не его ли глаза были единственными, кто наблюдал за ними. «Христиане льву», — подумал он.

Макриан Старший, Comes Sacrarum Largitionum et Praefectus Annonae, обладатель maius imperium, отец Августов, смыл кровь с рук. Слуга унес золотую чашу; другой подал ему полотенце. Возможно, они сейчас в походе, где-то в глуши между Фракией и Иллириком, но знамя нужно было поддерживать.

Жертвоприношения ничего не сказали Макриану. Внутренности были трудночитаемы, двусмысленны. Неужели боги теперь его не оставят? Он ещё ничего не делал, не посоветовавшись с ними, не убедившись в их одобрении. Всю свою жизнь он посвятил их делу. Даже самые злонамеренные не могли отрицать, что он ревностно преследовал безбожников-христиан. И разве он не клялся всем богам природы – в сердце своём, а не только на словах, – что, покончив с последователями распятого еврея, он обратится и истребит самих евреев? Пусть безбожники переселяются за пределы страны, ибо, если они останутся, то умрут.