Стоило ли ей бороться с ним? Она оттолкнула его от лица, когда он попытался заставить её сделать то, что не должна делать ни одна порядочная римская матрона. Он сильно ударил её пощёчину и шипящим голосом спросил, не хочет ли она, чтобы он приказал преторианцам войти и удержать её. Сегодня ночью дежурил целый контуберниум из десяти человек; он был уверен, что все они захотят по очереди побыть с ней, когда он закончит. Она сделала то, что он хотел. Её нежелание, казалось, усилило удовольствие Квиета от происходящего.

Она просила его погасить лампы. Квиетус рассмеялся: даже самая почтенная римская матрона не выключает свет, чтобы муж мог любоваться ею в первую брачную ночь. Неужели она откажет своему императору, своему доминусу, в удовольствии взглянуть на святилище, где он молился? Святилище, осквернённое варваром, но теперь отвоёванное Римом.

Юлия пыталась выбросить физическое из головы. Что же ей теперь делать? Конечно, ранний Рим подал суровый пример – разве не всегда? Изнасилованная одним из сыновей Тарквиния Гордого, благородная Лукреция покончила с собой. Почему? Она сама говорила, что осквернено только её тело, а душа невиновна. Её муж и отец согласились: вина ложится не на жертву, а на насильника; грешит разум, а не тело. Это не имело значения. Лукреция была своим собственным самым суровым судьёй. Она освобождала себя от вины, но не от наказания. В будущем ни одна нецеломудренная женщина не будет жить благодаря прецеденту Лукреции.

Джулия не пыталась покончить с собой до того, как её изнасиловали, и она не собиралась следовать примеру Лукреции. Джулия подчинилась, чтобы защитить своих детей. Она не собиралась прекращать защищать их и сейчас. Ей просто придётся продолжать жить, как ни в чём не бывало.

Разве она могла промолчать? Рея, изнасилованная речным богом, покончила с собой, опасаясь, что румянец выдаст её прелюбодейку толпе. Смешно, подумала Джулия. Это показывает слабость Реи, что она позволила своему телу выдать себя, покраснев. И это показывает её глупость – сначала приравнять изнасилованную женщину к прелюбодейке, а потом уж беспокоиться о том, что подумают немытые плебсы.

Но что насчёт Баллисты? Он сойдёт с ума – буквально, с ума, – если узнает. А вдруг? Рабы и вольноотпущенники в императорской спальне наверняка узнают. Баллиста вряд ли с ними разговаривала. История могла распространиться среди преторианцев, если те двое в коридоре узнали её или кто-то из императорских слуг назвал её имя в их присутствии. Это было гораздо опаснее; Баллиста была одним из их командиров. С этим она ничего не могла поделать.

Юлию охватила тошнотворная мысль. Император Калигула, похитив и изнасиловав их жён, любил за обедом обсуждать с мужьями их похождения. Может быть, Квиетус злорадствует так же? Поначалу, ещё до угроз, когда это было лишь елейное обольщение, он пытался подбодрить её, говоря, что никто не должен знать – это будет их тайна. Насколько можно этому верить?

Когда Джулию пригласили на званый ужин, она взяла с собой только одну служанку. Антия была верна. Она не разговаривала. Они могли спокойно вернуться в свои покои. Остальным домочадцам не обязательно знать об этом.

Ещё одна отвратительная мысль нахлынула на Джулию, словно волна. Была ли она хоть в чём-то виновата? Почему она взяла только одну служанку? Ожидала ли она этого? Неужели она и так уже ограничила число свидетелей или чуть не спровоцировала изнасилование своей неосторожностью?

Конечно, это была не её вина. Она отбросила отвратительную мысль благодаря самообладанию, врождённому благодаря её сенаторскому прошлому. Она боялась того, что может произойти, с того самого момента, как ей было приказано жить в императорском дворце, пока муж отсутствовал. Она не поделилась своими страхами с Баллистой. Его варварская натура толкнула бы его на спонтанные и катастрофические поступки. Дочери сенаторской знати Рима не поддавались эмоциям; ледяное самообладание не давало им покоя.

И когда всё наконец закончилось, когда Квайетус потушил лампы и тут же уснул, почему она просто оделась в темноте и ушла? Квайетус лежал на спине, голый, измученный и беззащитный. Где-то в комнате наверняка находилось что-то, что можно было использовать как оружие. Он был без сознания. Почему она не попыталась его убить?

Конечно, она знала причину: её бы поймали и казнили. Дети потеряли бы её, возможно, сами бы пострадали. Даже формулируя эти мысли, она понимала, что это не истинные причины. Она была слишком потрясена и напугана, чтобы действовать. Она вела себя именно так, как римский мужчина ожидал бы от женщины. В отличие от падения Антиохии, она была слаба, робка, нерешительна. Её поведение вызывало у неё отвращение. Её отвращение охватывало весь мир. Этот мир, созданный мужчинами, эта империя, был несправедливым миром.

Они стояли у боковой двери, той, что вела прямо в личные покои Юлии. Антия ждала, явно ожидая, что она что-то скажет. Слова не раздались. Наконец Юлия заговорила: «Я не Лукреция. Я должна защитить своих детей. Никому не рассказывать. Это должен быть наш секрет». Волны, гонимые постоянным юго-западным ветром, с грохотом разбивались о гавань Севастии – так назывался портовый район Кесарии Приморской. Калгак прошёл по южному волнорезу, следуя за ним, когда тот изгибался на север, до самого большого маяка в конце. Высоко на зубчатых стенах солнце поздней весны согревало его плечи. Калгак вспомнил пронизывающий холод той зимней ночи, когда он чуть не погиб на склоне галилейского холма. Боги, как же хорошо быть в тепле и живым; свободным человеком, у которого много времени. Он огляделся.

Слева, в море, неустанно катились белые полосы воды. Одна за другой они с грохотом разбивались о скалы у подножия мола. Брызги взлетали высоко, сверкая на солнце драгоценными камнями. Эти волны были мощными, но в них не было злобы. Они могли убить, но только по рассеянности. В отличие от зимнего шторма, они не имели никакого намерения.

Справа от «Каледонца» в порту кипела жизнь. На рейде три больших торговых судна буксировались открытыми гребными шлюпками. Первое из них уже втягивалось в узкий, обращенный на север вход в гавань между маяком, где стоял Калгак, и домом начальника порта на конце другого волнолома. Внутри, у нескольких причалов, стояли ещё шесть или семь больших круглых судов. Находилось ещё множество небольших каботажных судов и местных рыболовецких лодок, стоявших на стоянке или двигавшихся. В глубине, в самом дальнем углу, была пришвартована императорская трирема.

Хорошо, что порт был загружен. По местному летоисчислению, парусный сезон начинался за одиннадцать дней до мартовских ид, дня, отмеченного двумя праздниками: днем рождения Тихе Кесарийской и днем выхода богини Исиды к воде, чтобы благословить моряков. Этот день давно прошел. Теперь же, за десять дней до июньских календ, даже самые осторожные вынуждены были признать, что время, когда можно было бороздить моря с относительной безопасностью, быстро приближается. Хорошо, что порт был загружен, ведь империя, разделенная на три части, подвергавшаяся нападениям на всех границах, и гражданская война между войсками Галлиена и Макриана, ведущаяся на Балканах, ни в чем нельзя было быть уверенным.

Калгак полагал, что ему следует что-то предпринять, но особой срочности не было. Баллиста, Максимус и войска были на своём последнем задании в Сирии Палестинской. У этой задачи не было конкретной цели, она представляла собой лишь вооружённый марш по Галилее для демонстрации силы. Сопротивления не ожидалось. Дело было не столько в том, что все предыдущие вылазки зимой и весной и множество убитых противников уничтожили его, сколько в том, что местные жители знали об их отступлении. Зачем атаковать опасного врага, который и так готов отступить?

Калгаку всё это казалось тщетным. Евреи были едины в своей враждебности к римскому правлению. Еврейские разбойники или мятежники – как их отличить? – если не хотели сражаться, они просто сливались с населением. Было совершенно ясно, что ни один еврейский патриарх не выдаст римлянам даже самого кровавого убийцу. Всё это было настоящим пинком под зад, которому никто не надавал.

Через два-три дня экспедиция должна была вернуться. Калгак и новый секретарь Гиппофой остались в Кесарии, чтобы привести в порядок свои дела. За исключением пары мелочей, они это сделали. Вернувшись, Баллиста хотел получить возможность отправиться на север, в Антиохию к своей семье. Калгак знал, что Баллиста беспокоится о своей семье, живущей в императорском дворце.

Калгак гадал, какой приём им вообще ждать. Отец и сын Макриан находились на западе. Квиет, единственный представитель императорского дома в Антиохии, особенно ненавидел Баллисту. На протяжении всей своей кампании в Галилее Баллиста постоянно игнорировал один из пунктов своего императорского мандата. Он всегда щадил мальчиков, лишь продавая их в рабство, но не убивая.

Мягкосердечный, Баллиста всегда был добрым, с самого детства, подумал Калгакус. И всё же это было частью его человечности. Это трудно поддающееся определению качество – отчасти заставляло Калгакуса любить его, и, как ни странно, именно оно, похоже, заставляло грубых, жестоких мужчин следовать за ним.

Калгак был рад, что Баллиста взял к себе в дом маленького еврейского мальчика, которого он спас из пещеры в Арбеле. Его звали Симон-бар-Иисус. Симон был добродушным мальчиком. Баллиста купил молодую еврейку, чтобы она за ним присматривала. Калгак был доволен и этим. Было что-то в движениях Ревекки, что-то во взгляде её глаз, что заставляло задуматься о том, на что она готова ради мужчины, который ей нравится. Калгак почувствовал знакомое волнение. Но момент был совсем неподходящий. Ещё не было полудня. Почти все бордели ещё закрыты. Тот, что ему нравился, у северной гавани, с очень умеренными ценами, определённо не будет открыт.

Чтобы прервать поток мыслей, Калгак огляделся, окидывая взглядом весь город. Кесария Приморская: мечта древнего иудейского царя Ирода, которого называли Великим. Баллиста рассказала Калгаку об Ироде. Этот человек был настоящим кровожадным мерзавцем. Он убил своих родственников по мановению платка. Предал мечу нескольких сыновей при малейшем подозрении. Но он был политиком, способным выжить. Почти не опоздав, чтобы бросить Марка Антония, он провел остаток жизни, завоевывая расположение своего победителя, первого императора Августа. Ирод назвал этот новый город Кесарией. Его портовый район был Себасте, что по-гречески означает «Август». Маяк над головой Калгака был назван в честь одного из пасынков Августа, Друза. За входом в гавань, на двух огромных бетонных основаниях, возвышающихся со дна моря, шесть прекрасных колонн поддерживали огромные статуи Августа и пяти его близких родственников. В глубине острова, возвышаясь над городом и гаванью на своём огромном искусственном постаменте, стоял храм Ирода, посвящённый богине Роме и богу Августу. Его красная черепичная крыша и белые колонны были видны за много миль до самого моря: это было невозможно не заметить.

Все эти показные доказательства преданности позволили Ироду удержаться на троне. Но они не защитили иудейского царя-клиента от острого языка первого римского императора: «Я лучше буду свиньёй Ирода, чем его сыном».

Калгакус решил прогуляться по набережной. Иногда приятно было пройти безоружным сквозь мирную толпу. Это меняло мир, давало дразнящий проблеск того, как жизнь может быть другой. У Калгакуса не было оружия, кроме маленького ножа на поясе – и, конечно же, того, что всегда прятался в правом сапоге. Он натянул на голову широкополую дорожную шляпу, чтобы защититься от солнца. Он насвистывал – немелодично, но бодро.

На набережной было довольно оживлённо. Повсюду были разбросаны тюки, бочки, мешки и амфоры: портовые грузчики грузили продукцию с внутренних ферм и выгружали более экзотические товары издалека. По пути приходилось поглядывать на докеров в кожаных упряжях, которые силой тащили суда к нужным местам. Тут и там в глубине причала стояло несколько девушек. Они были в возрасте, не слишком привлекательные. Это был более дешёвый сегмент рынка; они ждали моряков, которым пришлось долго плыть. Такие неотложные нужды будут удовлетворены, если не стоять в неловком уединении одного из пустых складов. В общем, работы было более чем достаточно, чтобы занять телоны. Проститутки платили налоги, как торговцы и все остальные.

Именно пустые склады заставили Калгакуса задуматься. Некоторые из них были заколочены, поскольку представляли собой очевидную опасность. Местами вся конструкция волнолома сместилась, накренившись наружу, треснув в причале и ослабив крыши и стены зданий. В других местах склады были закрыты, потому что причалы перед ними настолько заилились, что большие морские суда не могли там швартоваться. Но у других не было таких физических причин для закрытия. Объяснить это можно было только спадом торговли. Если присмотреться, мест для стоянки было гораздо больше, чем судов.

Прогуливаясь, Калгак поймал себя на улыбке. Будь здесь Баллиста, мальчишка был бы занят расчетами оптимального способа починки волнолома, углубления гавани и того, сколько всё это будет стоить. Калгаку же было на всё наплевать. Он любил смотреть на корабли, но жители Кесарии Приморской для него ничего не значили. С его точки зрения, пусть все катятся к чертям, к чёрту их.

Проходя мимо внутреннего бассейна, Калгак увидел толпу на вершине ступеней храма Ромы и Августа. Солнце, падавшее ему на спину, и вид девушек на пристани, пусть и не слишком красивых, вновь разожгли в нём желание. Было бы расточительством завести девушку в полдень просто так, по прихоти. Он определённо хотел бы её сегодня вечером, а платить за двоих за день – это было бы слишком. Чтобы отвлечься, он поднялся по ступеням, чтобы посмотреть, что происходит.

Церемония награждения воинов проходила в курульном кресле перед храмом. Наместник Ахей восседал на курульном кресле перед храмом. Его поддерживал консилиум, включая сенатора Астира с жалким лицом. Сам наместник сиял. Видимо, ему было по душе раздавать награды и повышать в звании тех, кто отличился в войне против его иудейских подданных.