Максимус огляделся, подсчитывая. В бледном свете было слишком мало людей, всего семеро. Четверо далматинских воинов исчезли. Их убили? Их забрали? Или они выбрали другой путь, либо героически, чтобы увести Сасанидов, либо из-за невежества и страха? Ни Максимус, ни кто-либо другой в отряде никогда не узнают. Они исчезли ночью.

Калгак передал поводья греческому юноше Деметрию и направился обратно к вершине холма. Максим поспешно последовал его примеру. Пригнувшись, они оглянулись назад, туда, откуда пришли.

Сасаниды не сдавались. Чуть больше чем в полумиле к северу, на холмах, растянувшихся на небольшие расстояния, пылали факелы.

«Настойчивые ублюдки», — сказал Максимус.

«Да», — согласился Калгак. «Потеряв нас из виду, они выставили кордон, чтобы прочесать страну».

Двое мужчин молча смотрели, как восточные воины едут к ним по холмам. Волнообразная линия факелов напоминала огромную змею, извивающуюся боком, огромного мифического дракона.

«Если они хотят поддерживать связь друг с другом, им придётся действовать медленно, — сказал Максимус. — Для нас это будет нормально».

«Возможно», сказал Калгак, «но если они подойдут близко, мы попробуем трюк, который использовала Баллиста, когда за нами гнались перед осадой Арете».

Воспоминания путались в мыслях Максимуса: ожидание в роще деревьев у реки, запах грязи, россыпи камней, отчаянная схватка в овраге.

«Когда Ромул умер», — терпеливо ответил Калгак.

Максимус был благодарен за подсказку. Хотя хибернец был высокого мнения о себе, это не означало, что он будет гордиться своей памятью. В тот раз Баллиста привязал фонарь к вьючной лошади. Его знаменосец Ромул должен был увести персов, пока остальные люди Баллисты скачут в безопасное место. Через некоторое время Ромул должен был отпустить вьючную лошадь и сбежать, но что-то пошло не так. Должно быть, он опоздал. Антигон наткнулся на Ромула несколько дней спустя – вернее, на то, что от него осталось – засеченного колом и изуродованного. Для Антигона всё закончилось плохо: вскоре после этого камень, выпущенный осадной машиной, снёс ему голову. Теперь Максимус почувствовал прилив жалости к своим товарищам, погибшим по пути. Он взял себя в руки. Как он иногда слышал от Баллисты: люди умирают на войне. Бывает.

Семеро оставшихся всадников двинулись на юг. Они ехали быстро, но не на пределе. Звёзды кружили, а луна скользила по небу. Не было нужды в опасных трюках с фонарями. Постепенно огни Сасанидов отстали. Через некоторое время их совсем не было видно.

Калгак заставлял их двигаться, когда это было возможно, избегая горизонта и всегда направляясь на юго-запад. Когда на небе появились первые розовые отблески рассвета, пожилой каледонец начал искать место для ночлега. Наконец, когда солнце почти взошло, он свернул в оливковую рощу, тянувшуюся по склону холма. Они спешились и пробирались сквозь редкие заросли виноградных лоз, под деревья.

Пятна солнечного света согревали лицо Максимуса, когда Калгакус разбудил его. Каледонец без всякой нужды приложил палец к губам. Максимус молча поднялся и последовал за ним туда, где корявые серебристо-серые стволы стояли реже. Оттуда открывался вид на дно долины.

Один тонкий столб пыли сменился широким, плотным. За одиноким всадником гнались не менее тридцати всадников. В оливковой роще никто не разговаривал. В порыве страха преследуемый ехал прямо на них.

«Око Кроноса устремлено на нас», — пробормотал Деметрий. Остальные промолчали. Когда беглец приблизился, они увидели, что на нём светло-голубая туника.

«Боги внизу», — сказал Максимус, — «это один из наших».

Потерявшийся далматинский кавалерист был почти на расстоянии выстрела, когда его лошадь споткнулась. Мужчина потерял седло, соскользнул вниз по шее животного. Пытаясь восстановить равновесие, лошадь рванулась вперёд. Кавалерист упал. По инерции он подпрыгнул высоко в воздухе, а затем, размахивая конечностями, рухнул на землю. Он вскочил на ноги, преследователи окружили его.

Наступила тишина: далматинец стоял, Сасаниды окружили его кольцом. Лошадь всадника побежала вправо. Один из Сасанидов бросился за ней, чтобы догнать.

Медленно, почти извиняясь, всадник выхватил меч. Он бросил его. Всадники рассмеялись. Один из них пришпорил коня. Всадник повернулся и побежал. Длинный клинок сверкнул на солнце. Раздался крик, брызнула яркая кровь, и далматинец упал. Сасанид поскакал обратно в круг. Раненый снова поднялся на ноги. Всадник вбежал. Снова сверкнул клинок. Снова кровь, и всадник снова упал.

Максимус взглянул на Калгака. Каледонец покачал головой.

После третьего захода далматинец остался лежать на земле, свернувшись калачиком и закрыв голову руками. Развлечение было испорчено, Сасаниды выкрикивали оскорбления и проклятия. Их добыча осталась лежать в красной пыли.

Сасанид, ушедший направо, вернулся, ведя в поводу коня всадника.

Один из всадников отдал приказ, и воины сняли луки. Ещё одна команда – и они натянули тетивы и отпустили их. Почти одновременно наконечники стрел вонзились в тело далматинца.

Наблюдатели на холме не двинулись с места.

Перс соскользнул с седла. Бросив поводья товарищу, он подошёл к трупу. Уперев сапог в тело, он вытащил стрелы. Древко одной сломалось; остальные он вернул владельцам. Всадники смеялись и шутили, поддразнивая друг друга своими выстрелами. Один аккуратно стянул длинные волосы яркой полоской ткани.

Максимус вдруг ощутил в руке меч. Он не помнил, как вынимал его из ножен. Он держал меч за спиной, чтобы на него не попадал солнечный свет. Он заставил себя отвести взгляд, посмотреть на остальных. Всё их внимание было приковано к подножию холма. Все они хотели, чтобы враг ушёл.

Наконец, когда наблюдатели уже думали, что больше не выдержат, когда даже разоблачение и неизбежное насилие казались лучше мучительного ожидания, перс отдал приказ. Пеший с востока снова сел в седло, и отряд рысью поскакал обратно.

Максимус услышал вокруг себя шумные вздохи нескольких мужчин. Он понял, что он один из них. «Сволочи», — сказал он.

Калгак не отрывал глаз от Сасанидов. «А наши ребята вели бы себя лучше?»

Максимус пожал плечами.

Сон оказался не из лёгких, ведь только что один из их комиссионеров был хладнокровно убит, а его изуродованные останки лежали на виду. Калгак перевёл людей выше по склону. Это не помогло. Небрежный взгляд сквозь зелёную листву всё ещё высветил мелькнувшую грязную синюю тунику. Греческий юноша Деметрий сказал, что им следует забрать тело мужчины, похоронить его как положено, хотя бы дать монету паромщику. Калгак отклонил его решение. Персы могли вернуться, они могли заподозрить неладное. Но, возражал Деметрий, это зрелище могло привлечь и других. Калгак пожал плечами: это было меньшее из двух зол.

Сумерки застали их более чем готовыми к выступлению. Калгак изложил новый план. Поскольку боги явно не одобряли идею достижения Самосаты на севере, они должны были направиться на запад, в Зевгму. Вскоре они выйдут на широкую, высокую равнину, почти двадцать миль в ширину, а затем на гряду холмов, с которой будет виден Евфрат. Они могли бы сделать это за одну ночь. Оказавшись в Зевгме, они будут в безопасности. Они прошли через город по пути. Его стены были крепки, их охраняли четыре тысячи человек из III Скифского легиона и ещё шесть тысяч регулярных войск. И что самое главное, ими командовал бывший консул Валент, а он не был другом ни Сасанидов, ни таких коварных мерзавцев, как Квиет, его брат Макриан и их отец-коварный Макриан Хромой.

Калгак уже собирался отдать приказ к выступлению, когда Деметрий, скользя сапогами по рыхлой земле, побежал сквозь деревья. Добравшись до них, он согнулся пополам, тяжело дыша, как собака после бега под палящим солнцем. Один из всадников, красивый мужчина, помог ему сесть в седло.

«Просто монета, горсть пыли», — обратился Деметрий к Калгаку оборонительным тоном. «Я знаю, если придут рептилии, это покажет, что мы здесь были. Но я должен был это сделать. Я не мог позволить его душе скитаться вечно».

Калгакус просто кивнул и отдал приказ выступать.

Достижение равнины заняло гораздо больше времени, чем предполагал каледонец. Когда они добрались, дорога, казалось, тянулась бесконечно. Они ехали всё дальше и дальше, а звёзды высоко над головой казались такими же далёкими и бессердечными, как глаза торжествующей толпы. По обе стороны – плоская серая пустота. Люди смертельно устали. Слишком долго они жили в постоянном страхе. Перед лицом необъятности равнины даже Максимус почувствовал, что его самообладание ускользает, в его голове роятся жуткие образы. Через некоторое время ему стало казаться, что это равнина движется, а они стоят на месте. Это было похоже на истории Деметрия: они уже мертвы, их грехи на земле искуплены. Их отправили в Тартар, и им суждено было вечно скакать по этой тёмной равнине, никогда не обретя спасения, никогда больше не видя солнца.

Однако серый предрассветный свет наступил слишком рано. Он осветил холмы на западе, но они были ещё очень далеко. Вокруг лежала пустота равнины. Кое-где росли кусты, кое-где гнётся дерево, но ничто не могло их скрыть. Примерно в миле впереди, суровое и нелепое, стояло одинокое здание. Любой, кто хоть немного претендует на знание местности, знает, что не стоит прятаться в одиноком здании; это первое место, куда будут искать поисковики. Тем не менее, Калгакус повёл их прямо туда. Больше некуда.

Здание представляло собой большой прямоугольный амбар из глинобитного кирпича. В нём раньше жили животные и люди, но теперь он пустовал. Они ввели лошадей через единственную широкую дверь. Внутри они установили наблюдателя на балках. Некоторые плитки отсутствовали; Калгакус выдвинул несколько новых, чтобы видеть всё вокруг. Высота увеличивала дальность обзора. Остальные мужчины чистили лошадей и искали еду. Её не было. Снаружи был колодец, но всегда оставалась вероятность, что он может быть отравлен. У них ещё оставалась вода во флягах, но они съели последние остатки еды накануне вечером. Они могли нарезать траву для лошадей, но людям придётся голодать.

Максимус взял вторую вахту. Ему приходилось перемещаться по крыше, чтобы следить за всеми подходами, и это было к лучшему: сон означал риск неудачного падения. Ещё одна история Деметрия всплыла в голове гибернца. На острове Цирцеи один из спутников Одиссея заснул на крыше дворца. Он упал и сломал себе шею. Иногда, когда Деметрий рассказывал эту историю, человека заколдовали и он превратился в свинью. Возникала мысль – жареная свинина: горячая, с волдырями, хрустящая, жир стекает по подбородку. Боги ада, Максимус был голоден.

Немного отвлечённый потребностями желудка, Максимус не сразу осознал увиденное. Крестьянская пара с ослом, мужчина верхом и женщина, идущая позади, были совсем рядом. Максимус спрыгнул с балок. Он разбудил Деметрия и помог ему подняться на крышу. Обернувшись, он увидел Калгака на ногах. Мужчины обменялись парой слов, чтобы объясниться, и вышли наружу.

При виде незнакомцев крестьянин остановил осла словом, а жену, опустившую глаза и отсутствующую, – палкой. Его татуированное лицо не выразило никакого удивления. Как и тот пастух, подумал Максимус, здесь их воспитывают нелюбопытными.

«Добрый день, дедушка», — сказал Калгак по-гречески.

Крестьянин ответил приглушённым потоком слов на языке, которого никто из мужчин не понимал. Подойдя ближе, они увидели, что на лице мужчины были не татуировки, а грязь, въевшаяся в каждую морщинку.

Максимус попытался поздороваться по-персидски. По лицу крестьянина пробежала какая-то эмоция. Она исчезла прежде, чем Максимус успел её осознать. Женщина тихо зарыдала. Крестьянин ударил её палкой.

Жестами и обрывочными фразами на разных языках Максимус спросил, есть ли у пары какая-нибудь еда. Ответ мужчины, состоявший из красноречивых взмахов рук и едва слышного мычания непонятных слов, представлял собой пространное отрицание. Насколько Максимус мог понять, с востока приехали всадники; они забрали всю еду, избили крестьянина и его жену. Они сделали и что-то ещё, забрали ребёнка. Мальчика или девочку, это бы им не понравилось.

Женщина снова заплакала. Но при виде палки она затихла.

Калгак пригласил их в амбар. Крестьянин дал понять, что они с женой останутся снаружи.

Там они сидели, уперев руки в колени, у стены того, что вполне могло быть их собственным домом. Пока солнце ползло по небу, они переминались с ноги на ногу, чтобы оставаться в тени. Время от времени женщина плакала. В зависимости от того, как его переполняли эмоции, крестьянин либо успокаивал её, либо угрожал. Максимус провёл большую часть дня, наблюдая за ними, оплакивая их неприкрытую нищету. Даже такой жестокий человек, как он, иногда мог увидеть злобный, неприкрытый лик бога войны – Марса, Ареса, Одина, называйте его как хотите: война – это ад.

Когда день угасал, мужчины седлали коней, вывели их наружу и сели в седла. Калгак повёл их на запад. Ни крестьянин, ни его жена не выказали никакого волнения при их отъезде.

Наконец они достигли холмов. Найдя, несмотря на темноту, тропу наверх, они пошли по ней. Поскольку каменистые склоны ограничивали обзор, они двигались осторожно, оставив двух наблюдателей в пятидесяти или более шагах впереди. И тут они наткнулись на персов.

Максимус отвёл взгляд от Калгака и снова посмотрел на врага. Сасаниды расслабились, совершенно не подозревая, что за ними наблюдают. Они стояли у пересечения трёх троп, передавая друг другу бурдюк с вином. Один из них запел: «Во сне, когда левая рука Зари была на небе, я услышал Голос из таверны, кричащий: «Пробудитесь, мои малыши, и наполните Чашу, пока не осушил её напиток жизни».

Персы рассмеялись.

«Вот так, козлоглазые ублюдки, — подумал Максимус, — пейте всё до последней капли». Прежде чем левая рука Рассвета окажется где-нибудь в небе, в ближайшие четверть часа, если вы не двинетесь с места, мы попытаемся вас убить — и хотим, чтобы вы были пьяны как можно сильнее, когда острая сталь приблизится.