Баллиста не двинулась с места. «Ты сможешь вести нас, когда мы будем готовы».

Калгак дернул большим пальцем, и, задержав взгляд Баллисты на мгновение дольше, чем следовало, человек Требеллиана отошел за пределы слышимости.

Молодец, козлёнок, что хоть немного самообладания ко мне вернулось, подумала Баллиста. Появись ты пару дней назад, всё могло бы сложиться иначе, даже если твой патронус — Требеллиан. А теперь появился опасный человек; он не сидит тихо в Коракесионе, а бродит по холмам в нескольких милях к востоку.

«Это может быть ловушка», — сказал Максимус.

«Требеллиан может быть разбойником в тоге, но вряд ли он перешел на сторону Сасанидов».

«Но он же разбойник, — настаивал Максимус. — Нам следует хотя бы вооружиться». Он указал на кучу снаряжения, которое, к сожалению, слишком поздно подняли с трирем.

«Ты прав, — согласился Баллиста. — И пусть Кастраций найдёт штук двадцать легионеров, умеющих ездить верхом. Персидских лошадей тут предостаточно. Нам бы эта компания пригодилась».

Дорога петляла вдоль берега. Слева виднелись голые, полосатые скалы предгорий, густые заросли кустарника и небольшие участки пахотной земли – террасы, нарезанные с таким изнурительным трудом. Справа – прекрасная синева моря.

Увидев небольшой отряд всадников, один из либурнийцев подплыл ближе к берегу. Ещё трое были дальше. Узнав белый драконий штандарт Баллисты и крупную фигуру в характерном рогатом шлеме под ним, маленькая галера отплыла.

По мере того, как они сворачивали вглубь острова, дорога становилась всё хуже. Голая и пыльная, она дико петляла по мере подъёма. По обе стороны узкой тропы тянулись острые камни и колючие кусты. Кроме козы, здесь не могло двигаться ничто, и уж тем более всадник. Настоящая Киликия Трахея начиналась сразу же, как только съезжаешь с прибрежной дороги.

Вскоре Баллиста приказал людям спешиться и вести лошадей. Камни хрустели под сапогами и копытами. Солнце было почти в зените. Было невыносимо жарко. Тропа то спускалась, то снова поднималась, выматывая силы. Вокруг простиралась пустыня скал. Вершины гор вдали были окутаны дымкой жара.

Длинная чёрная змея ползла поперек дороги перед ними. Они ждали, пока она пройдёт. Рядом с собой Баллиста слышал бормотание Максимуса – молитвы или угрозы. Жаль бедных персов, пришедших этим путём: ранняя утренняя тревога, ни завтрака ни для людей, ни для лошадей, отчаянная битва, враг в тылу, прокладывающий путь, а потом этот адский подъём – он гонит вперёд измученных коней, страх мчится за ними. После всего этого они сдались бы кому угодно, не говоря уже о банде кровожадных горцев Требеллиана.

Наконец они прибыли. Сев на коней, они проехали через ещё один город мёртвых. Этот некрополь был гораздо менее богатым, чем в Севасте: меньше дорогих домов и храмовых гробниц, в основном неукрашенные саркофаги. Примерно три мили, которые они преодолели от моря, имели решающее значение для благосостояния общины.

Шум донесся до них, едва они вошли в город живых, самый отвратительный шум на свете – толпа жаждала крови. Толпа стояла у подножия высокой башни. Баллиста, верхом на коне, мог видеть поверх их голов. Несколько сотен пеших Сасанидов, окружённых, сжавшихся в кучку и запуганных, стояли среди них. Среди них один или два человека всё ещё гордо стояли. Баллиста узнал стройную фигуру в сиреневой тунике: персидский вельможа – Деметрий мог бы назвать ему имя этого человека.

«Аве, Марк Клодий Баллиста, для меня большая честь, что ты смог прийти». Толпа затихла, когда Требеллиан воззвал. Он стоял на зубцах башни, владыка всего, что видел.

Теперь персы увидели Баллисту в шлеме с бараньими рогами. Среди пленных пробежал ропот: «Насу, Насу!» Казалось, они больше не боялись, скорее, даже смирились.

«Подойдите ближе, — призвал Требеллиан. — Смотри, как жители Киликии Трахеи отомстят».

По знаку своего правителя группа вооружённых головорезов вытащила из толпы десять персов. Тыкая в них наконечниками дротиков, они вывели их за башню. Двое персов упали на колени, заложив руки за спину в мольбе. Одного из них пинками и тычками заставили подняться на ноги. Другой бросился в грязь во весь рост и был убит там же, где и лежал. Его товарищам пришлось поднять тело.

Баллиста и его группа двинулись вслед за ними. И тут они увидели, что ждало восточных пленников.

Земля исчезла. Появилась огромная дыра. Примерно овальная, шагов шестьдесят-семьдесят в ширину и пятьдесят в глубину. Стены её были сложены из необработанного розовато-белого камня. На дне, где она вырывалась наружу, тянулись вертикальные полосы белого, сталактитового цвета. А теперь появились более тёмные полосы и брызги.

«Смотрите, — воскликнул Требеллиан, — место крови».

Сасанидов сбросило с обрыва. Их крики оборвались, когда они врезались в боковую стену и, разбившись, покатились по полу.

«Ты должен это прекратить», — Максимус говорил на своём родном кельтском языке. Кроме Баллисты, его понимал только Калгакус.

Еще десять человек гнали вперед.

Баллиста заглянул за край. Внизу, в куче, одно или два тела едва шевелились. Он видел, как рука или нога дергаются в агонии.

Следующую партию сбросили с обрыва. Чуть ниже, у подножия скалы, Баллиста увидела рельефную скульптуру – семейную группу в греческих костюмах: отец и мать сидели, а взрослые дети стояли. Все прижимали руки к подбородкам в единодушной задумчивости, наблюдая, как мимо проносились кричащие мужчины.

«Требеллиан, — позвал Баллиста, — вон тот перс». Он указал. «Мне нужно его допросить».

Наверху, на башне, Требеллиан кивнул.

Сасанида привели к Баллисте. На его разорванной тунике были вышиты тигры или какие-то другие крупные кошки. Баллиста видел его раньше, и не раз. Деметрий, несомненно, мог бы сразу назвать его имя.

«Нам обещали сохранить жизнь, если мы сдадимся». Молодой человек, скрывая за пыльной бородой, обратился к Баллисте по-персидски, его лицо выражало гнев и отчаяние.

«Вы поступили глупо, доверившись этим киликийцам, — ответил Баллиста по-персидски. — Вы убили и насиловали их родичей».

Сасанид презрительно махнул рукой. «Ты ничем не лучше их. Суеверные среди моих людей думают, что ты Насу. Но ты не демон смерти. Я знаю тебя – по Арете, по твоей капитуляции под Эдессой. Я видел, как ты давал клятву в Каррах. Ты – Баллиста – клятвопреступник».

«Я поклялся вернуться на трон Шапура. В Соли я это сделал».

«Просто извращенные слова — вы, римляне, лжете и обманываете, как только можете ползать».

«И всем известно, что персы никогда не лгут. Это противоречит вашей религии. Однако ваши жрецы сдирают с людей кожу заживо и льют им в глаза кипящее масло».

Сасанид сплюнул. «А ваши люди здесь гораздо менее жестоки».

«Теперь я тебя знаю, — сказал Баллиста. — Ты — Валаш, сын Царя Царей, радость Шапура».

Сасанид презрительно усмехнулся: «И, как и вы, вы ищете способ нажиться. Вы думаете, мой отец заплатит за меня выкуп».

«Уверен, он бы так и поступил. Но я не собираюсь его просить. Хотя ты убил моего друга Турпио и оставил его отрубленную голову на пике, я верну тебя отцу ни за что. Выбери шестерых из своих людей. Они могут пойти с тобой».

Перс выглядел испуганным. «Как я могу сделать такой выбор?»

«Война — суровый учитель. Сделай выбор, иначе все умрут».

Когда Требеллиану всё объяснили, он с показной любезностью принял такой поворот событий, но толпа киликийцев была не столь благоразумна. Они были явно недовольны.

Когда к ним подвели избранных персов, Максимус снова тихо заговорил на родном языке: «Это неправильно. Ты не можешь оставить других ублюдков на произвол судьбы. Я думал, ты вернулся в прежнее состояние».

«Может быть, так и есть». Лицо Баллисты было непроницаемым и бесстрастным. «Но, как я уже говорил персу, война — суровый учитель. Эти киликийцы превосходят нас численностью — в двадцать раз больше. Они пойдут за Требеллианом, а не за мной».

Максимус огляделся и неохотно кивнул.

«В любом случае, даже если бы мы смогли спасти всех персов, у нас не хватит войск, чтобы их всех защитить. А ещё три тысячи этих мерзавцев ещё сражаются на западе, у Корика».

Примерно в трёх милях к западу от Севасты находился город Корик. Его примечательностью был остров, лежащий вдали от берега. Он назывался так же, как и другие островки: Крамбуса, «сухой» или «иссушенный». Он действительно был безводным, небольшим – не более двухсот на сто шагов – и большая часть его берега была скалистой. Но когда материк оказывался во власти врага, его полезность для флота была огромной.

Флотилия Баллисты отплыла из Севасты накануне. Прибыв, корабли устроили боевую вылазку у стен Корика – девять трирем, десять либурний и двадцать транспортных судов. Последние, чтобы усилить впечатление воинственности, были украшены военными штандартами, а их палубы были заняты морскими пехотинцами, прикомандированными с боевых кораблей. Если повезёт, персы в городе не заметят, что суда пусты, если не считать продовольствия и воды, а примут их за солдат.

Теперь, на виду у города, корабли стояли на якоре у Крамбузы. Этот пустынный островок давал гребцам военных кораблей возможность спуститься с тесных скамей, размять ноги, приготовить еду, поесть и поспать на берегу. Конечно, если бы разразился шторм, флоту пришлось бы искать укрытие – либо на восток, в Себасту, либо на запад, в дельту реки Каликадн. Но летняя погода, похоже, обещала быть хорошей.

Ночь и вправду была прекрасная. Высокие, мягкие облака, подсвеченные полной луной. Море было спокойным, как мельничный пруд, посеребренное лунным светом. Корабли, чёрные силуэты, спокойно стояли на якоре.

Баллиста стоял на носу «Лупы», триремы, несущей его знамя. Он смотрел в небо. Облака, скользящие по диску луны, делали её бесконечно далёкой. Перед лицом такой необъятности человечество казалось таким маленьким. Большинство утешений было направлено на то, чтобы подчеркнуть так называемую ничтожность горя на фоне чудовищности чего-то другого. Баллиста с отвращением вспомнил знаменитое письмо Сульпиция Руфа о смерти дочери Цицерона. Не стоит слишком глубоко переживать свою личную скорбь, когда такие люди, как мы, потеряли всё, что нам дорого: наше почётное имя, отечество, dignitas, все наши почести. Цицерон ответил, что это помогло. Как могли даже ограниченные лидеры разваливающейся олигархии мыслить столь отвратительно?

Гораздо лучше утешение Плутарха своей жене. Несмотря на утомительное повторение необходимости самообладания, несмотря на то, что он распространял очевидную ложь о том, что поддаваться горю так же плохо, как поддаваться удовольствию, среди всех философских банальностей таилась подлинная скорбь отца по потерянному ребёнку: самое восхитительное на свете – обнимать, видеть, слышать её.

Время – великий целитель. Каждый из них говорил это. Все великие умы – Плутарх, Сенека и все остальные – скатились до уровня няньки-успокоительницы: ну, ну, время всё исправит. И, что печально, отчасти это было правдой.

Баллиста начал чувствовать себя немного лучше. Джулия и сыновья больше не занимали его мысли постоянно. Теперь он просыпался лишь с расплывчатым ощущением чего-то неладного, прежде чем потеря жены и сыновей заполнила его разум. Время от времени в течение дня он совсем о них не думал. Потом вспоминал и чувствовал вину за свою невнимательность.

По крайней мере, он больше не бредил. Его мысли больше не были бурлящим, бессвязным буйством боли, мести и еврипидовской трагедии. В Себасте Баллиста побрился, вымылся и подстригся. Старый Плутарх писал что-то вроде того, что забота о внешнем помогает внутреннему человеку. Баллиста задавался вопросом, возможно ли испытывать какие-либо эмоции, не отфильтрованные через мысли других. Только ли прочитанное или услышанное облекает чувства в слова или же формирует их, искажает, придавая им иные формы? Как бы то ни было, разве это делает эмоции менее реальными?

За спиной Баллисты раздался театральное покашливание. С Калгаком был персидский принц Валаш. Пока нельзя было сказать, что сын царя царей был слишком благодарен за сохранение жизни. Возможно, недоброжелательно подумал Баллиста, к радости Шапура, возвращение к отцу, с выкупом или без, может оказаться не таким уж лёгким. Или, может быть, он просто не доверял человеку, которого его воины – воины, теперь лежавшие, изуродованные, на дне пропасти, называемой местом крови, – считали демоном смерти.

«Персами в Корикусе командует фрамадар по имени Зик Забриган, — сказал Баллиста по-персидски. — Его положение неустойчиво. Утром мы пойдём и поговорим с ним».

Валаш снисходительно улыбнулся. «Теперь я понимаю, почему ты так стремился меня спасти. Ты думаешь, я помогу тебе уговорить Зика Забригана сдаться? Я этого не сделаю».

«Ты меня не понимаешь». Баллиста не собирался признаваться, что спас бы всех людей Валаша, если бы чувствовал себя в силах. «Мне плевать, поговоришь ты с ним или нет. И мне плевать, сложат ли его люди оружие или все умрут».

Валаш молча сердито посмотрел на него.

«Но я подумал», продолжил Баллиста, «что вы, возможно, предпочтете, чтобы они не попали в руки Требеллиана и его грубых киликийцев».

Валаш сделал знак, отводящий дурной глаз. «Ты, может, и не Насу, но ты — любитель лжи, истинный последователь Друга. Однажды Мазда снова предаст тебя в руки праведников».

Баллиста слишком устала, не физически, а эмоционально, чтобы иметь силы злиться.

Максимус вышел из тени и сделал это за него. «Ты обязан ему жизнью. Если у тебя есть хоть капля чести, держи язык за зубами».

Высокая, худая фигура обернулась, потянувшись за длинным мечом, которого не было на поясе. Сыновьям дома Сасана никто не напоминал об их чести, особенно неарийцы. Валаш взял себя в руки. «Ты прав». Он повернулся к Баллисте. «Хотя я тебя и не просил, я в долгу перед тобой». С прирожденной грацией он совершил проскинезис: лёгкий, изящный поклон, коснувшись губ пальцами. «Но я не буду уговаривать фрамадара Зика Забригана сдаться. Я знаю, что в ваших транспортах нет солдат. Я не буду ему лгать».