Старик заговорил: «Кирья послала меня за сладостями. Для мальчиков. Рептилии появились из ниоткуда. Это был хаос. Я не мог вернуться к ним».

Баллиста какое-то время смотрел на него, словно не понимая. Затем он полез в кошелёк на поясе, вытащил монету и передал её ему.

Старик взял его.

«Во рту», — ровным голосом произнес Баллиста.

Смотритель не двинулся с места.

«Положи это в рот», — сказал Баллиста, — «чтобы заплатить паромщику».

Баллиста подняла миниатюрный меч.

Старик упал на колени и, умоляя, обнял Баллисту за бёдра.

«Слишком поздно», — Баллиста прицелился.

Максимус схватил Баллисту за руку. Рука хибернца в мгновение ока отлетела. Остриё клинка его друга уперлось Максимусу в горло.

«Баллиста, это я. Убийство старика не поможет».

Меч со стуком упал на землю. Баллиста опустилась. Обеими руками он цеплялся за сажу и грязь, вылив её себе на голову, обмазав лицо. Чёрный пепел осел на тунике.

Максимус оттолкнул старика с глаз долой.

Охваченный горем утраты, Баллиста растянулся в грязи. «Человека, убившего своего отца, зашивают в мешок… вместе с ним собака, змея, обезьяна и петух… все тонут. Какое наказание ожидает человека, который своим клятвопреступлением убил своих сыновей?»

«Господин», сказал Максимус, «это не ты».

«Какое наказание ему уготовано? Что-то похуже? Ничего особенного? Просто смерть по старинному римскому образцу — привязать к столбу и забить до смерти?»

Затем Максимус повысил голос на бессвязные речи Баллисты: «Марк Клодий Баллиста, остановись! Это не ты. Это просто чёртово дерьмо».

Баллиста, казалось, удивился. Он посмотрел на небо. «Лёгкий бриз, лёгкий зефир – самое неподобающее дерьмо. Ни дождя, ни ветра, ни грома, ни огня. Неподобающее. Небо должно рухнуть, залить наши храмы, утопить наших жрецов, утопить галлов, утопить каждого петуха». Он издал звук, немного похожий на смех. «Утопить всех обезьян, змей и собак. Утопить всех мужчин, женщин и детей. Второй потоп, без лодок для Девкалиона, добрых и достойных. Утопить всех богов. Изрубить их. Рагнарёк – смерть богов и людей. Солнце, проглоченное волком Сколлом. Звёзды исчезнут с неба».

Максимус наклонился, чтобы достать миниатюрный меч.

«Оставь его!» — схватила его Баллиста.

«Кириос», — тихо произнес Деметрий, — «это не твоя вина».

Баллиста на четвереньках, словно зверь, перебежал порог. Он присел на окровавленную мозаику изуродованного гнома. Клинок в его кулаке метался из стороны в сторону.

Максимус рванулся к нему, но рука Калгака удержала его.

Голос Баллисты доносился откуда-то издалека: «В Арете мой друг Иархай рассказал мне свой кошмар. Под тёмными тополями он переправляется через Стикс, и там, на полях Тартара у океанского потока, его ждут «добрые», а за ними — все убитые им люди. Вечность возмездия».

Он глубоко вздохнул и перешёл с греческого на родной язык. «Теперь я могу пересечь ледяную реку Гьёлль, пройти врата Хель, прийти в Настронд, берег трупов. Другое место назначения, та же судьба. Лица мёртвых обращены ко мне. Так много – недавно умерших, зелёных и гниющих, тех, что состоят больше из костей, чем из плоти, тех, кого я помню – Максимин Фракиец, Мамурра – тех, кого я забыл, но на фронте – мои дорогие мальчики».

Внезапно он перешел на греческий: исковерканные фразы из стихов. «Направьте на меня этих дев с кровавыми глазами и змеиными волосами, с их собачьими мордами и глазами горгоны, этих жриц мертвых, богинь ужаса, — пощадите моих мальчиков».

«Там безумие, — сказал Максимус. — Избегай его. Хватит с него».

«Ненадолго». Баллиста натянул переднюю часть туники, распорол её. Левой рукой он направил остриё маленького меча точно под рёбра.

Максимус измерял расстояние, когда Калгакус пересёк дорогу. Старый каледонец опустился на колени рядом с Баллистой. Он обнажил меч.

«Это моя работа».

Стоя на коленях, Баллиста тупо посмотрел вверх.

«Моя работа», — повторил Калгак. Он постучал клинком по мозаике. «Ты помнишь? В зале твоего отца, после того как за тобой пришёл центурион, твой отец сказал нам об этом. Мой последний долг перед тобой. Потом я сам».

Баллиста опустил свой клинок. Никто не расслабился.

«Сделай это», — сказал Баллиста.

Калгак продолжал стучать металлом по маленьким цветным камням.

«У тебя отняли всё, — тихо сказал Калгакус. — Но прежде чем ты уйдёшь, ты должен им кое-что сделать».

Баллиста не ответила.

«Месть. Ты — убийца, рождённый, воспитанный, обученный. Теперь используй её».

Баллиста никак не отреагировала.

«У тебя руки, способные убивать людей, дар смерти. Отдохни, поешь, соберись с духом — отомсти им».

Баллиста замерла. Затем, почти быстрее, чем Максимус успел уследить, он ударил. Один раз, другой, третий.

Кусочки мозаики разлетелись на куски. Горбатый карлик остался без глаз, его гениталии были изуродованы.

Калгакус медленно кивнул.

Баллиста снова заговорила греческими стихами, другим размером, на этот раз идеальным: «Что сделано, то сделано. Несмотря на мои страдания, я одолею это, ярость, растущую во мне, силой. Но теперь я пойду и встречу этого убийцу лицом к лицу, этого Гектора, который погубил самую дорогую мне жизнь, которую я знаю. Что касается моей собственной смерти, я встречу ее добровольно — когда бы Зевс и другие бессмертные боги ни пожелали ее навлечь!» Калгак стоял на носу триремы с Баллистой. Море было спокойным. Огромный военный корабль лежал на веслах. Солнце еще не рассеяло ранний утренний туман. Вокруг них остальная часть флота растворялась в серости. На севере, за туманом, находился порт Соли.

Прошло тринадцать дней с тех пор, как они покинули Антиохию, одиннадцать – с тех пор, как отплыли из Селевкии. Они снова преследовали врага, вдоль залива Исса и Киликийской котловины. Сасанидские войска, совершившие набег на Антиохию, пересекли Сирийские ворота, сокрушив её небольшой гарнизон с тыла. Перейдя хребет Аман, они воссоединились со своими основными силами и вместе разграбили город Рос. Затем они двинулись через опустошённую равнину Киликии к прибрежному городу Соли. Сегодня утром они собирались штурмовать его стены. Римляне были хорошо знакомы с их планами. Калгак был в ужасе от изобретательности, с которой Баллиста истязал отставших сасанидов, и от ужаса от холодного безразличия – или это было сдержанное удовольствие? – с которым он наконец расправился с ними.

Калгакус бросил лукавый взгляд на Баллисту. Мальчик был совсем не прав. Баллиста стоял, неестественно неподвижный, глядя перед собой в туман. Он поручил одному из оружейников сделать ему новый шлем. Широкий наносник закрывал большую часть лица, а по бокам торчали завитые металлические бараньи рога. Калгакус не счел нужным спросить его, почему. Никто не спросил. Даже заносчивый хиберниец Максимус.

Калгак был обеспокоен – больше, чем просто обеспокоен, его мучило смутное предчувствие и, что ещё хуже, сильное чувство вины. Отговаривая Баллисту от самоубийства, Калгак не сказал всей правды. Баллиста никогда не был рождённым убийцей. Некоторые люди такими являются, например, Максимус. Возможно, Калгак был самим собой. Но не Баллиста. Он был добрым, чувствительным ребёнком. Предоставленный самому себе, он мог бы стать фермером, счастливым пастухом, или, может быть, бардом; он всегда слагал стихи. На это не было никакой надежды, по крайней мере для сына Исангрима, военачальника англов, которого дядя тренировал среди свирепых харий, а затем увезли в империю. Баллисту воспитали убийцей, но до сих пор это давалось ему нелегко. Никогда прежде Калгак не видел, чтобы он хладнокровно пытал и убивал – или, по крайней мере, никогда не получал от этого удовольствия. Калгак был обеспокоен: чтобы сохранить мальчику жизнь, он оттолкнул его еще дальше по тропе.

«Там!» — указывал Максимус. Из редеющего тумана к ним выбежал либурнианец. На носу судна морпех держал над головой красный плащ.

Баллиста вернулся оттуда, где был. Он крикнул: «Полный вперёд!»

Мастер гребли отсчитал: «Раз, два, три, греби». Почти одновременно весла ударили по воде. Трирема вздрогнула, словно пробуждающееся животное, а затем набрала скорость. К третьему гребку корабль плавно разгонялся, вода быстро стекала по бортам. Флотилия вокруг тронулась с места.

Под шлемом, закрывающим его, Баллиста тихо говорил. Калгаку, стоявшему рядом с ним, пришлось напрягать слух, чтобы уловить слова. «Будь что будет. Какая польза от жизни? Ни отчизны, ни дома, ни убежища». Ещё одна мрачная греческая поэзия. Мальчику было совсем плохо.

И всё же, несмотря на неудачный исход, Баллиста всё ещё мог разработать отличный план. У персов было два главных преимущества: их было больше, и у них были лошади. При удаче план Баллисты мог свести на нет оба. Когда римляне высадятся, большая часть персов будет брошена на штурм стен Солы. Под командованием Рутила десять маленьких либурнов, всего по пятнадцать воинов на каждого, должны были ворваться в лагерь. В своей ленивой супербии восточные воины не позаботились о возведении частокола или даже о нормальной охране. Если они хотели заполучить своё имущество, включая огромную добычу из Киликии, персам пришлось бы пожертвовать своей превосходящей мобильностью и сражаться врукопашную. Если боги пожелают, многие оставили бы своих лошадей в лагере. Люди Баллисты должны были сформировать первую линию боя сразу за лагерем. Он разместил по пятьдесят солдат на палубах каждой триремы. Эти пятьсот человек, выстроившись в одну шеренгу, должны были продержаться до тех пор, пока Кастраций не подтянет около четырёх тысяч подкреплений на транспортных судах. Даже сейчас последние отставали, и люди, изо всех сил пытаясь подтолкнуть тяжёлые суда к берегу, гребли вперёд.

Туман быстро рассеивался. Сквозь последние клочья показался берег. Слева виднелись стены Соли, окружённые множеством крошечных тёмных фигурок; чуть правее – огромное, раскинувшееся множество палаток, павильонов и коновязей, образующих лагерь. Вдали возвышались заснеженные вершины Таврских гор. Было прекрасное летнее утро.

Персы трубили по всему городу, пронзительные крики тревоги разносились над рекой из лагеря. Персам потребовалось время, чтобы отойти от нападения и построиться для отражения новой угрозы.

Содрогнувшись так, что люди сбились с ног, трирема села на отлогий берег. Абордажные трапы рухнули вниз.

Через мгновение Баллиста спустилась с первой. Калгакус бросился следом.

Прыгнув вниз, Калгакус потерял равновесие. Он упал на четвереньки в мелководье. Сапог угодил ему в спину. Он вынырнул, отплевываясь и моргая, смывая соль с глаз. Баллиста была далеко – он топал по берегу. Калгакус вскочил на ноги и побежал за ним.

Бежать по песку в полном доспехе, с тяжёлым щитом, было тяжело. Мышцы на ногах Калгакуса ныли, грудь горела. Он был слишком стар для этого дерьма. Он продолжал идти.

Вскоре земля под его ногами стала твёрже. Отключившись от боли, он отрешился от всего, кроме бега.

Баллиста остановилась. Калгак остановился – согнувшись пополам, его рвало сухой и болезненной рвотой. Баллиста оглядывался, размахивая руками, чтобы натянуть веревку. Максимус занял позицию справа от Баллисты, последний в строю. Деметрий, одетый как солдат из комедии, стоял слева от него. Калгак осторожно оттянул Деметрия за кириос и занял его место. Каждому в строю предстояло стоять твёрдо. Не было смысла позволить молодому греку погибнуть самому или всем остальным. Новый знаменосец, Граций, находился слева от Калгака.

Калгак смотрел в море. Транспорты были ещё довольно далеко. Спустившись к волнам, всего пятистам бойцам III Скифского легиона предстояло какое-то время противостоять ярости персидской орды в одиночку.

«Вот они и идут».

Первые персы приближались, целая туча конных лучников. Сквозь поднятую ими пыль Калгак увидел, как выстраивается плотная масса бронированной конницы. Боги не были благосклонны: все восточные воины, которых можно было увидеть, были верхом.

Примерно в пятидесяти шагах от них передовые персы повернули коней и натянули луки.

Легионеры прижали подбородки к груди, спрятавшись за большими щитами. Стрелы с грохотом впивались в кожу и дерево, проносясь мимо.

«Не обращайте на них внимания, они ничто», — взревел Баллиста.

«Девичьи веретена, — крикнул легионер. — Идите сюда, милашки, и я вас хорошенько оттрахаю».

Солдаты рассмеялись. Калгакус кисло ухмыльнулся. На краю его мыслей всплыли слова Баллисты, сказанные когда-то. Вот что значит быть мужчиной? Истинная мужская грация под давлением?

Калгак откинулся назад, посмотрел на берег. Транспорты были почти на месте. Он прищурился, глядя из-за щита на врага. Лучники отступали. Сасанидские рыцари, грозные клибанарии, были готовы. Жалко, что тонкий строй с баллистой должен был каким-то образом пережить одну атаку.

Грохот барабанов. Тяжёлая кавалерия двинулась вперёд. Тёмная фаланга, глубину которой невозможно было разглядеть.

Волосатая задница Геракла, это будет не очень приятно.

Когда на расстоянии около пятисот шагов стали видны доспехи персов – кольчуги, пластины, яркие накидки, стальные забрала, – они перешли на рысь. Знамёна над их головами – сиреневые, красные, жёлтые – ярко сверкали на солнце.

Из клибанариев раздались звуки труб. Кони перешли на лёгкий галоп. Знамёна теперь дергались из стороны в сторону. Лошади, казалось, раскачивались взад и вперёд, напрягая силы под тяжестью людей и металла.

Они приближались. Калгак смотрел на море. Римское подкрепление выбрасывалось на берег. Слишком поздно для первого шока. Но хватит об этом. «Смотрите вперёд, держите строй!» — вдруг кричал он.

Персы налетели с ужасающей быстротой. Шум был подобен шуму волн, разбивающихся о галечный пляж, – всё громче и громче.

«Стой за своих братьев. Держи строй». Легионеры призывали воодушевление себе и своим соратникам. Многие молились своим любимым божествам: «Дай мне жизнь, великий бог, и я дам…»