Пролог
Месопотамия, к северу от города Карры, весна 260 г. н. э. Император моргнул, выходя на яркое солнце. Он, казалось, вздрогнул, когда придворный чиновник назвал его полный титул на латыни: «Император Цезарь Публий Лициний Валериан Август, Пий Феликс, Отец Отечества, Германик Великий, Непобедимый, Восстановитель Орбиса». По знаку вперед подвели коня. Уздечка сияла серебром и золотом, а сбруя была императорского пурпура. Не нуждаясь в подсказках, пожилой император подошел к месту, где его ждал конь. Как много раз за последние несколько дней, он опустился на одно колено, затем на другое. С короткой паузой, которую можно было бы простить человеку его возраста, он опустился на четвереньки, уперевшись локтями в пыль. Казалось, прошла целая вечность. Конь переминался с ноги на ногу и выдохнул, громко разнесшись по тихому лагерю. Солнце припекало спину императора.
Почти тишину нарушил звук шагов другого человека, идущего к лошади. Краем глаза император заметил два пурпурных сапога. Левый сапог был намеренно поднят и надет ему на шею. Как и много раз прежде, его владелец перенёс часть своего веса на сапог, прежде чем заговорить.
«Это истина, а не то, что изображают римляне в своих скульптурах и картинах», – заявил он, затем вскочил в седло, всем своим весом опираясь на свою императорскую подставку. «Я – поклоняющийся Мазде божественный Шапур, царь царей ариев и неарийцев, из рода богов, сын поклоняющегося Мазде божественному Ардаширу, царь царей ариев, из рода богов, внук царя Папака из дома Сасана; я – владыка арийской нации. Вы, могущественные, взгляните на мои деяния и трепещите».
Баллиста, римский полководец из-за пределов границ, с далекого севера, лежал во весь рост в пыли и наблюдал. Его неохотная проскинеза, или поза обожания, поддерживалась стражей и угрозой избиения или чего-то похуже, и её поддержало остальное римское высшее командование. Префект претория Сцессиан, аб Адмиссибус Кледоний, Камилл, командир VI Галликского легиона – все важные персоны, участвовавшие в боевых действиях, – все они были здесь. Мир перевернулся с ног на голову, весь космос был потрясён. Впервые римский император попал в плен к варварам. Баллиста чувствовал негодование и ужас своих комилиций, когда им пришлось наблюдать за унижением Валериана – благочестивого, удачливого, непобедимого императора римлян, восстановителя мира – стоящего на коленях и одетого как раб.
Четырьмя днями ранее Валериан попал в плен. Его предал самый доверенный товарищ, Комес Сакрарум Ларгиционум Макриан Хромой. Всё подстроил комит Священной Щедрости. Его младший сын, Квиет, заманил престарелого императора и его армию в ловушку, а затем бросил их.
Баллиста, прижавшийся животом к земле, разъяренный своим унижением, подумал об отвратительном юноше Квиете, который теперь благополучно вернулся в римский город Самосату, и повторил про себя клятву, которую давал уже дважды: «Однажды, может быть, не скоро, но однажды я убью тебя».
Шапур гарцевал на своём коне, копыта которого топали и лязгали в опасной близости от пожилого человека, лежавшего на земле. Затем сасанидский царь царей провёл коня вдоль ряда своих придворных, вельмож и жрецов и, смеясь, ускакал прочь.
Валериан медленно и тяжело начал подниматься на ноги. Свободно размахивая древками копий, они побуждали комитов августа последовать его примеру.
Поднявшись, Баллиста взглянул на сасанидских придворных. Среди жрецов выделялся персидский юноша, которого Баллиста знал как Багоаса, когда тот был его рабом. Как же повернётся колесо фортуны? Улыбался ли ему юноша из-под чёрной бороды?
Вид Багоаса вернул Баллисту к мыслям о его семье. Добрались ли его бывшие рабы Калгак, Максимус и Деметрий до безопасности? Были ли они теперь в безопасности в Самосате? Или они уже на пути в Антиохию? В Антиохию, где ждали два маленьких сына и жена Баллисты, ничего не подозревая. Боль от мысли о них была почти невыносимой. Баллиста обратился в сердце к верховному богу своей северной юности: Всеотец, Ослепляющий Смерть, Глубокий Капюшон, Исполняющий Желания, рождённый Одином, услышь мою молитву: я отдам всё необходимое, сделаю всё, что потребуется, но позволь мне вернуться к ним – вернуться к ним любой ценой.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Captivus (Восток, весна-лето 260 г. н.э.)
«Каково это — потерять родную землю? Тяжёлая ли это утрата?»
Еврипид, Финикийцы, 387-388
Максимус лежал неподвижно, наблюдая за персами. Они были впереди и ниже него, ближе к середине небольшого высокого луга, где сходились три тропинки. Они были не более чем в сорока шагах от него. Он ясно видел их: в бледном лунном свете люди и лошади казались тёмно-серыми силуэтами. Всего было двадцать один сасанидский всадник. Максимус пересчитал их несколько раз.
Сасаниды были уверены в себе. Они спешились и тихо переговаривались. Они неизбежно мешали. Максимус поднял глаза, чтобы проверить положение серповидной, трёхдневной луны. Ночь была уже почти недоступна. Северная Месопотамия была захвачена персидскими патрулями, и Максимусу и остальным нужно было к рассвету оказаться за стенами Зевгмы. Времени возвращаться назад или искать другую тропу, ведущую с востока на запад через горную страну, не было. Если персы не двинутся дальше в течение получаса, римлянам придётся пробиваться с боем. Это не сулило ничего хорошего. Численное превосходство было втрое. Деметрий никогда не был особенно хорош в бою, а старый Калгак был ранен. Конечно, но это совсем не сулило ничего хорошего.
Медленно двигаясь, почти не поворачивая головы, Максимус взглянул на Калгака. Старый каледонец лежал на левом боку, бережно прижимаясь к перевязанной правой руке. Его большой куполообразный лысеющий череп гармонично сливался с белыми скалами. Максимус любил Калгака. Они были вместе долго – девятнадцать лет, с тех пор, как Максимуса взяли рабом-телохранителем в семью Баллисты. Конечно, Калгак был с Баллистой с самого детства последнего, среди англов Германии. Калгак был крепким человеком. Максимус любил его, хотя и не так сильно, как хорошую охотничью собаку.
Максимус внимательно изучал своего спутника, тёмные линии его морщинистого лба и чёрные лужицы на впалых щеках. По правде говоря, Максимус беспокоился. Конечно, Калгакус был крепок. Но он казался стариком почти двадцать лет назад. Теперь же он был ранен, и последние четыре дня, должно быть, вымотали старого ублюдка.
Четырьмя днями ранее они наблюдали, как Баллиста выехал из окруженной армии, один из пяти комитов, сопровождавших императора Валериана на его злополучную встречу с сасанидским царём царей Шапуром. Они выполнили приказ своего патронуса Баллисты. Двигаясь на запад, императорская группа пересекла периметр на юге и вернулась за восточный склон холма. Небольшая группа всадников – Максим, Калгак и Деметрий, греческий секретарь Баллисты, вместе с восемью далматинскими воинами – не успела далеко продвинуться к северу, как их остановил сасанидский пикет. Максим, единственный, кто говорил по-персидски, выкрикнул пароль, который Баллиста узнал от Квиета, предателя, заведшего римскую армию в ловушку: Пероз-Шапур.
Сасаниды заподозрили неладное. Им было приказано пропустить только один отряд римских всадников, направлявшихся на север с криками «Победа Шапура!», и один уже проехал. Однако они отступили, хмуро глядя на них тёмными глазами и держа руки на оружии.
Максимус и остальные поскакали дальше. Не слишком быстро, чтобы не создать впечатление, будто они бегут, но и не слишком медленно, чтобы не показалось, будто они выставляют себя напоказ. Вопреки инстинкту самосохранения, они ехали лёгким галопом.
Позади них, в развевающейся мешковатой одежде, на лошади, вздымавшей клубы пыли, промчался по равнине одинокий всадник. Он пришпорил персидский пикет. Раздались жесты и крики. Жители Востока били сапогами по бокам лошадей. Из их уст вырвался высокий, пронзительный крик. Погоня началась.
Максимус и остальные, изо всех сил стараясь выскочить из долины слёз, не заметили, как Валериана, Баллисту и других комитов стащили с коней и, покрытых пылью и кровью, увели в плен. У них не было времени взглянуть на остатки римской полевой армии на востоке, окружённой и безнадёжно застывшей на холме. Всего в двух полётах стрелы позади них находился большой отряд лёгкой кавалерии Сасанидов. Они мчались к холмам на северо-западе.
Тьма спасла их. Казалось, прошла целая вечность, и вдруг она наступила. Темная, темная ночь; ночь перед новолунием. Калгак, которого Баллиста выбрал своим командиром, приказал им вернуться на юго-восток. Через некоторое время он нашел место, где они могли затаиться. Местность здесь представляла собой холмы, местами переходящие в горы. На склоне одной из них лежала впадина, достаточно глубокая и широкая, чтобы укрыть одиннадцать человек с лошадьми. Рядом протекал небольшой ручей. Поглаживая Бледного Коня, коня, которого доверила ему Баллиста, Максимус одобрил выбор каледонца. Его руки усердно работали, он старался не думать о владельце серого мерина; когда-то его владельце, теперь его патронусе, друге, которого он оставил позади.
На следующее утро Максимус проснулся от звона козьих колокольчиков. Несмотря на то, что прошло много лет с тех пор, как его вывезли в рабство из родной Гибернии и привезли на юг, козьи колокольчики всё ещё звучали экзотично. Хотя они казались чуждыми, они обычно успокаивали, напоминая о мягком, вечном средиземноморском порядке. В то утро всё было иначе. Они приближались.
Оглядевшись, Максимус увидел, что все, кроме старого Калгакуса, ещё спят. Каледонец растянулся на земле, выглядывая из-за края их укрытия. Максимус вскарабкался к нему и рискнул бросить быстрый взгляд через край. Это было небольшое стадо, не больше двадцати голов, выстроившееся за вожаком. Они шли к ручью на водопой. Целеустремлённая поступь вожака должна была привести их прямо к ложбине, давая пастуху прекрасный обзор на беглецов.
Максимус удивился, когда Калгакус жестом велел ему отойти в дальний конец лощины. Козы были близко, их колокольчики громко звенели. Когда Максимус проходил мимо, двое или трое далматинцев зашевелились. Он жестом велел им замолчать. Заняв позицию, он оглянулся на Калгакуса.
Калгакус неторопливо поднялся на ноги и перешагнул через край низины. Он замер, опустив пустые руки вдоль тела.
Подтянувшись, Максимус выглянул из-за вершины. Сквозь ноги животных он увидел пастуха. Это был пожилой мужчина с огромной бородой и видом патриарха. Он опирался на посох, спокойно глядя на Калгака. Невозмутимый вид пастуха наводил на мысль, что из каждой лощины, мимо которой он проходил, выскакивали уродливые старые каледонцы или даже демоны.
«Добрый день, дедушка», — сказал Калгакус.
Пастух какое-то время не отвечал. Максимус уже начал сомневаться, не говорит ли он по-гречески. На нём были мешковатые брюки в восточном стиле, но, с другой стороны, в Месопотамии все носили такие.
«Добрый день, дитя моё», — наконец ответил местный житель. Максимус почувствовал, как в нём нарастает желание рассмеяться.
«Безопасно ли пасти коз, когда вокруг Сасаниды?»
Пастух обдумал вопрос Калгака, взвесив его. «Я держусь холмов повыше. Козы должны пить. Если персы меня увидят, они, возможно, не убьют. Что ты можешь сделать?»
Местный житель стоял почти спиной к Максимусу. Теперь тот понял смысл молчаливого наставления Калгака. Он молча встал. Калгак взглянул на него и коснулся рукояти меча. Последовала пауза, а затем каледонец слегка покачал головой.
«Да хранят тебя боги, дедушка», — сказал Калгак.
Пастух, тщательно всё обдумав, обратил свой патриархальный взгляд сначала на Максимуса, а затем снова на Калгака. «Думаю, они уже это делают».
Посох похлопал по крупу ведущего козла. Пастух повернулся, чтобы уйти. Перекрикивая нарастающий звон колокольчиков, он крикнул: «Да благословят вас боги, дети мои!»
Максимус подошёл к Калгаку. «Если его поймают, рептилии будут его пытать. Немногие способны хранить секреты при таком положении».
Старый каледонец пожал плечами. «Что ты умеешь делать?»
Максимус рассмеялся: «Как верно, дитя мое, как верно».
«Заткнись нахрен и заступай на следующую вахту», — любезно ответил Калгакус.
Они оседлали коней в сумерках. С наступлением настоящей ночи появились тысячи звёзд и тончайшая из тончайших новолуний. По обычаю своего народа, Максимус загадал желание на новолуние, о котором он никогда не мог рассказать, ибо это наверняка испортило бы его предназначение.
Калгак повёл их на северо-запад. С двумя всадниками впереди они действовали неспешно. До Евфрата оставалось всего несколько миль. Если только не вмешаются Сасаниды, они будут в Самосате задолго до рассвета.
Они шли уже несколько часов, их надежды росли, когда, по воле злобных богов, произошло вмешательство. Персидский вызов, громкий в ночи. Крик тревоги, затем новые крики на языке, похожем на восточный. Калгак обвел рукой, разворачивая крошечную колонну; все пришпорили коней. Повсюду раздавался стук копыт, звон снаряжения, а сзади – рёв погони.
Максимус почти ощутил, а точнее, увидел сплошную чёрную линию стрелы, пролетевшей мимо него, ускоряясь в ночи. Секундой позже он услышал лёгкий свист пролетающей стрелы. На мгновение он задумался, была ли это ещё одна невидимая стрела или звук первой. Выбросив из головы эту зародыш грандиозной идеи, он закинул щит за спину. Когда он ехал, щит больно ударил его по шее и спине. На таком коротком расстоянии стрела, вероятно, пробила бы липовые доски, но её вес и дискомфорт почему-то немного успокоили его.
Они неслись галопом по бледным, покатым холмам, вокруг тёмных, вздымающихся гор, мимо мрачных виноградников и садов, через сгоревшие деревни и заброшенные фермы. Они с грохотом пробирались через небольшие горные ручьи; их русла были каменистыми, а вода доходила им не выше копыта.
Трудно обгонять людей, опасаясь за их жизнь. Шум погони стих, затихнув под звуками их собственного движения. Ещё один подъём, и Калгак дал знак остановиться. Все воины упали на землю, перенося вес со спин коней.