Рагоний Кларус вмешался патрицианским тоном: «Восхитительная стратегия – освящённая временем и соответствующая традициям наших римских предков. Так Кунктатор победил пуническое зло Ганнибала, а Красс уничтожил рабскую угрозу Спартака. Наши благородные молодые императоры одобрят это».

Все знали, что Кларуса навязали Баллисте для доклада Макриану Хромому. Его слова не вызвали энтузиазма у военных.

«Мы сделаем то, что приказано, и будем готовы к любому приказу».

Баллиста объявил консилиум оконченным и вместе со своей семьей удалился в свою каюту на корме триремы.

«Конечно, но, должно быть, радостно знать, что наши благородные молодые императоры одобрят твои мысли», — сказал Максимус.

«Радости безграничной», — безжизненно ответил Баллиста. Очевидно, ему было не до шуток. После возвращения из плена он редко бывал в настроении шутить.

«Выпьем?» — предложил Калгакус.

«Нет, спасибо. Я, пожалуй, отдохну».

Когда вольноотпущенники вышли, Баллиста позвал Деметрия обратно.

Молодой акцензус наблюдал, как его кириос разглядывает списки и планы, сложенные на столе. Баллиста рассеянно взял один или два, переставил другие. Через несколько мгновений Баллиста остановился. Он подошёл к кровати, достал свиток папируса, лежавший на покрывале, и сел.

«Димитрий, ты эллин. А эти киликийцы — эллины?»

С годами Деметриус привык к резкости, с которой Баллиста начинала разговор, когда у него возникало что-то на уме. Обычно со временем суть становилась ясна.

«Им нравится думать, что это так», — ответил Деметрий. «Что касается происхождения, большинство городов Киликии заявляют об основателе из древнеэллинского прошлого. Притязания некоторых полисов правдоподобны. Гесиод и Геродот рассказывают о путешествии сюда Амфилоха, провидца, участвовавшего в осаде Трои. Говорят, он основал Маллос. Город Мопуэстия назван в честь другого провидца, Мопса. Но другие утверждения крайне маловероятны. Сами жители Тарса не уверены, кто основал их город: кто-то из эллинов — Персей, Геракл или Триптолем — или же восточный житель по имени Сандан. Зефирион открыто признаёт, что город был создан ассирийским царём Сарданапаллом».

Когда Деметриус остановился, Баллиста кивнул ему, приглашая продолжать.

Что касается культуры, то они, правда, оказывают почти преувеличенное уважение эллинской пайдейе. Хрисипп Стоик был родом из Сол. Двое мужчин по имени Афинодор, один из которых жил с Катоном, а другой был учителем Юлия Цезаря, были из Тарса. В Киликии существует несколько школ философии и риторики. Но те, кто достигает выдающихся успехов, стремятся уехать, и мало кто из людей высочайших достижений когда-либо приезжает сюда из-за границы. Мне кажется, в киликийской природе есть что-то подозрительное, что подрывает их пайдейю. В совсем недавние времена два софиста из Киликии, прославившиеся при императорах, Антиох и Филагр, отличались вспыльчивым нравом. Последний так вспыхивал, что не мог декламировать. Однажды, в порыве гнева, он дошёл до того, что произнес варварское слово.

Баллиста грустно улыбнулся и с помощью свитка папируса, который он вертел в руках, показал Деметрию, что можно продолжать.

«Дело не только в пепеидевменах – все жители имеют репутацию вспыльчивых людей, не желающих подчиняться кому бы то ни было. Будучи провинцией, они часто пытаются привлечь своих наместников к ответственности перед императором. Между собой города непрерывно ссорятся. Только Pax Romana – сапоги над их головами – удерживает их от открытого насилия, если не от войны».

Баллиста перестал играть с папирусом. Он задумался. «Если они не настоящие эллины, а отчасти восточные, и недовольны римским правлением, может быть, кто-то из них встанет на сторону персов? Или, может быть, ненависть одного города к другому побудит их перейти на сторону Шапура?»

Деметрий улыбнулся: «Я уверен, что любой из их городов скорее указал бы на слабое место в стене соседа, чем был бы разграблен сам. Но сасанидский монарх для них более чужд, чем истинный эллин или римлянин».

«Тогда почему они не сражаются?» — размышлял вслух Баллиста. — «Конечно, Александрия была застигнута врасплох, но в Катаболосе они бежали со стен, а здесь, в Эгеях, похоже, предатели открыли ворота».

«Причин может быть две, Кириос», – ответил Деметрий. «Ты помнишь, как несколько лет назад, во время смуты, в Антиохии бедняки, подстрекаемые человеком по имени Мариад, предали город персам? Возможно, то же самое происходит и в Киликии. Здесь, в городах равнины, бедняков притесняют. Они ненавидят богатых, и это чувство взаимно. Много лет назад великий философ Дион из Прусы пытался убедить правителей Тарса предоставить гражданство беднякам, которых они называют льноткацами. В конце концов, они получили это право, но, судя по всему, остаются такими же угнетёнными, как и прежде».

Всякое отвлеченное настроение исчезло из Баллисты. «Это может объяснить предательство в Эгеях, но не трусость в Катаболосе».

«Равнины Киликии Педиады мягкие и плодородные». Деметрий, подобно своему кириосу, умел смотреть на вещи под другим углом. «Пшеница, кунжут, финики, инжир, виноград – всё растёт в изобилии. Улицы городов стонут от грохота повозок, груженных фруктами и овощами. Мягкое место рождает мягких людей», – заключил Деметрий в духе Геродота.

Баллиста кивнула. «Верно, они не привыкли сражаться».

«Нет, Кириос, все гораздо хуже: они фыркают».

«Они что?»

«Хрюкают». Деметрий взмахнул руками ладонями вверх. «Знаешь, они хрюкают».

Поскольку Баллиста явно не знал этого, Деметрий одним пальцем с особой тщательностью поправил волосы.

Столкнувшись с продолжающимся непониманием Баллисты, Деметрий прибегнул к более очевидной тактике. Он слегка наклонился вперёд, оглянулся через плечо и внезапно издал звук, нечто среднее между храпом человека и визгом зарезанной свиньи.

«Ага», — рассмеялся Баллиста, — «это что-то вроде фырканья».

Это было неловко. Деметрий знал, что его кириос, подобно Калгаку и Максиму, в курсе того, как он находит физическое удовольствие. Но, за исключением редких косвенных поддразниваний, об этом в семье не упоминалось.

Поспешно выпрямившись, Деметрий поспешил продолжить: «Не только мужчины, но и женщины так делают».

Баллиста все еще смеялась.

«Они все совершенно не стеснены. Роскошь, неприличные шутки, дерзость; они больше думают о своих нарядах, чем о мудрости. Здесь, в Эгеях, в самом храме Асклепия, святой Аполлоний Тианский встретил одноглазого киликийца...»

«Спасибо, Деметрий», — сказал Баллиста.

Хотя поток его мыслей был прерван, Деметрий продолжил свою возбуждённую тираду: «Конечно, это только те, кто с плодородных земель Киликии Педиас. Горцы Киликии Трахеи совсем другие. Все разбойники и пираты. Все убийцы».

Баллиста поднял руку. «Спасибо». Смех исчез из его глаз. «Думаю, теперь я почитаю». Баллиста закинул ноги на кровать и развернул папирус, чтобы найти себе место.

Направляясь к выходу, Деметрий рискнул взглянуть на то, что читала Баллиста. Это был Еврипид, «Медея», трагедия, в которой Ясон нарушает клятву, данную Медее, и она, не теряя благосклонности богов, убивает их невинных сыновей. Трудно было придумать чтение хуже для человека в положении Баллисты.

Баллиста стоял на вершине небольшого каменного театра в городе Себасте. Он выбрал это место не только для того, чтобы сбить с толку человека, с которым ему предстояло встретиться, хотя это было бы нежелательно. В каждом порту, где флот швартовался с момента отплытия на запад из Эгей, Баллиста выбирал удобную точку обзора, чтобы оценить оборону города.

Внизу раскинулось сердце города Себасти. Остров, как его называли, хотя, очевидно, он никогда не был ничем иным, как мысом, торчал в море, словно лезвие топора. Юго-западная гавань была лишь частично защищена. Она находилась за стенами и представляла собой лишь небольшой пляж, на котором рыбаки, тянущиеся вдоль побережья, вытаскивали свои лодки. К северо-востоку остров изгибался назад, почти смыкаясь с береговой линией. Главная гавань здесь была почти полностью закрыта. Баллиста заметил, что она заиливается под действием преобладающего течения с востока.

Остров был обнесён стеной. Цепь, которую можно было опускать и поднимать, тянулась через северо-восточный вход в гавань к первой башне сухопутной стены. Она уходила влево от Баллисты, скрываясь из виду. Он знал, что она окружает материковую часть города, включая театр, где он стоял, а также административный центр, общественные бани и агору под ним. Стены, судя по всему, не подвергались никаким работам в течение многих лет, но всё ещё казались довольно крепкими. Несколько возвышенностей возвышались над стенами, обращенными к суше. На всех дорогах, ведущих в Себасту, подступы заслоняли загородные виллы и гробницы. Артиллерии не было. Несмотря на всё это, город был в целом пригоден для обороны. Внутреннего источника пресной воды не было, и акведук можно было прорыть, но цистерн было предостаточно. В зернохранилищах было достаточно продовольствия на несколько недель. В общем, не было никаких серьёзных причин, по которым жители Себасты не могли бы устоять, когда персы войдут в порт.

Однако Баллиста не питал особых надежд. С тех пор, как он покинул Эгеи, персы захватили Мопуэстию, Маллос, Адану и столицу провинции Тарс. Корабль только что принёс ему известие, что отряд численностью около трёх тысяч человек выдвинулся вперёд и захватил Зефирион. Насколько он мог судить, не было никаких реальных причин для падения этих городов. Зефирион находился всего в сорока милях от него.

Дела шли неважно. Правда, когда к нему присоединились военные корабли, они принесли Баллисте известие о том, что Демосфен и его пятьсот человек выступили на север из Тарса до прибытия персов. К счастью, Киликийские ворота теперь были заняты гарнизоном. Но всё остальное было плохо.

Бросив якорь в Соли для встречи с наместником Киликии, Баллиста был разочарован. Вокония Зенона там не было. Он бежал на запад, оставив письмо, в котором обвинял Квиета и Макриана Младшего в мятежах и обвинял их отца Макриана Хромого в том, что тот стоял за ними. Зенон сказал, что отправился присоединиться к законному правителю Галлиену. С помощью нескольких удачных оборотов речи уходящий наместник призвал всех остальных чиновников поспешить принять милость истинного императора. Баллиста с горечью подумал: «Если бы всё было так просто – если бы его жена и сыновья не были в Антиохии, фактически взятые в заложники мятежниками».

В любом случае, Зенон ушёл, и теперь Баллисте предстояло разобраться с этим Требеллианом здесь, в Себасте. Его кандидатуру предложил человек Макриана, Рагоний Кларус. «Да, Требеллиан – местный житель, из Киликии Трахеи. Но мы никогда не должны обвинять человека в его происхождении. А Требеллиан может оказаться весьма полезным в борьбе с дикими элементами в этой дикой местности. Требеллиан – человек чести, богатства и влияния. В самом начале он написал, что заверяет в своей поддержке Макриана Младшего и Квиета. Он пользуется большим уважением у молодых императоров, и сам Макриан Старший не будет возражать, если Требеллиана назначат исполняющим обязанности наместника Киликии. Скорее наоборот – кто знает, какую форму примет его разочарование?»

Это предположение Баллиста не мог проигнорировать. Но даже самое краткое и поверхностное расследование – проведённое Деметрием в домах советников Севасты и Максимом и Калгаком в барах на набережной – выявило немало тревожных фактов. Не в последнюю очередь Требеллиана часто называли «Архипиратом». Учитывая особенности жителей Киликии Трахеи, неудивительно, что этот титул чаще всего давали с уважением.

«Вот они и идут», — сказал Максимус.

Баллиста увидела, как небольшая группа выходит из ворот острова. Они ожидали, что Баллиста увидит их там, в старом королевском дворце. Теперь им предстояло пробираться через весь город к театру. Но, по мнению Баллисты, если их и выведут из себя, это будет не так уж и плохо.

Ожидая, Баллиста оглядел свой флот, пришвартованный в главной гавани. Все они были на месте, за исключением семи небольших военных галер, которые сновали туда-сюда, наблюдая за вражескими силами у Зефириона. Причалы были переполнены: двадцать пять транспортных судов, десять больших трирем и три других небольших либурны, не вышедших в море. Дамоклов меч, возможно, висел на волоске над головами жителей Себастии, но те, кто содержал бары, бордели и бани у порта, никогда не жили так прибыльно, имея в своем распоряжении флот и четыре с половиной тысячи солдат.

Рагоний Кларус вошёл в театр. За ним следовал крупный мужчина в тоге. За ним, в свою очередь, следовали двое высоких мужчин в плащах, похожих на козьи шкуры. Стоял тёплый летний день, но их выбор одежды был странным. Гуськом они начали подниматься по лестнице.

Баллиста сел на верхний ряд сидений. Человек в тоге, должно быть, Требеллиан. Это был крепкий мужчина средних лет, широкоплечий, с копной чёрных волос; сдержанно красивый. Двое, следовавшие за ним, были моложе. У них были такие же чёрные волосы, но они выглядели худее и голоднее. У обоих на поясе висели мечи.

Когда они достигли вершины, Рагоний Кларус отступил в сторону. Остальные трое прошли мимо него и остановились. Они промолчали. Никто из них не шелохнулся после крутого подъёма. Вместе они излучали угрозу. Баллиста почувствовал, как Деметрий, стоявший слева от него, отпрянул. Максимус, стоявший справа, выпрямился во весь свой, пусть и не слишком высокий, рост. Калгак и Кастраций остались отдыхать чуть поодаль. Баллиста задумался, какое впечатление должны производить он и его последователи.

Неожиданно северянин поймал себя на мысли о том, сколько людей убили эти трое киликийцев. И, если уж на то пошло, сколько же людей убил он сам? А ведь были ещё те, кого убили Максим, Калгак и Кастраций. Должно быть, это легион душ, порхающих с воплями по тёмным лугам Аида.

— Гай Теренций Требеллиан? Баллиста произнесла это как вопрос.