Яркая вспышка молнии осветила эту адскую сцену.

Сасанид освободил руку с мечом. Он скользнул кончиком стали по краю щита Баллисты. Связанные руки северянина отчаянно боролись. Эх, если бы здесь был Максимус! Сасанид приготовился вонзить меч в горло Баллисты. Он выплюнул кровь и осколки зубов.

Из-за Баллисты послышался мощный натиск. Отброшенный назад, Сасанид изменил угол наклона меча. Его рот открылся. Кровь хлынула в его чёрную бороду. Меч выпал из его руки. Он посмотрел на римский клинок, вонзённый ему подмышку. Его тело содрогнулось, обмякло.

«Gratius, Dominus». Легионер выхватил меч. Тело Сасанида упало под ноги.

«Я запомню», — сказал Баллиста.

Освободилось пространство. Персы отступали. Снова прогремел гром, и начался дождь. Он лил густыми потоками. Баллиста чувствовал, как он бьёт его по спине. Он бил в лицо врагам.

«Ещё один шаг!» — крикнул Баллиста и рванулся вперёд.

Баллиста не знал, есть ли кто-нибудь рядом. Его сапоги скользили по воде. Ни одна стрела не достигла его. Дождь промочил тетиву.

Сасанид перед Баллистой огляделся, помедлил, затем повернулся и побежал. Ещё одна вспышка молнии озарила мрак. Все жители Востока бежали под дождём.

Баллиста смеялась, словно живая. Если боги хотели отомстить клятвопреступнику, они выжидали.

Юлия закончила осмотр дома в районе Эпифания в Антиохии. Всё было в порядке. Она отпустила служанок. Важно было, чтобы дом был в порядке к возвращению домина. Особенно это было важно для человека с сенаторскими связями. Она подошла и села в плетёное кресло в теневой части атриума.

Было жарко, но постоянный послеполуденный ветерок дул с долины Оронта. Ветер шевелил ткань на ткацком станке, прислоненном к стене. Джулия смотрела на его две вертикальные балки, шею, грузила и перекладины с чувством, близким к отвращению. Его присутствие было необходимо в благополучном доме. И всё же она любила его примерно так же, как армянская тигрица любит клетку. Для женщин ткацкий станок всегда был здесь. Пенелопа из «Одиссеи», ткавшая днём и распускавшая пряжу ночью, отпугивая женихов, пока ждала, надеясь, что её развратный муж вернётся. Персонаж в этой истории демонстрирует неприятное сочетание пассивности и хитрости, подумала Джулия. Возможно, в примитивную и бедную героическую эпоху на заре времён жене было необходимо ткать, но богатство сделало ткацкий станок ненужным для многих женщин. Римская империя добавила к образу новый уровень лицемерия: Ливия, жена первого императора, в доме, полном слуг, сидит за ткацким станком, изображая из себя послушную матрону, в перерывах между поисками юных девственниц для своего мужа, которого он должен был лишить девственности. Ничто не раздражало Юлию больше, чем мужчины-врачи, утверждавшие, что такая работа полезна для хрупкого женского здоровья.

Юлия справилась со своим нетерпением. Баллиста не обратила бы внимания на то, есть ли на месте этот злосчастный ткацкий станок. Она не знала, почему её это беспокоит. За два месяца, прошедших с момента побега из персидского плена, он отправил всего две записки, краткие и безличные. Она, как никто другой, знала об опасности перехвата письма фрументариями, но он мог бы отправить что-то более интимное через надёжного друга. Этот маленький плебс, которому он так доверял, Кастраций, был в Антиохии.

Вчера пришла вторая официальная записка: стандартные вопросы о её здоровье и здоровье детей, а затем большая часть общественных обязанностей префекта кавалерии и вира совершенства. Сасаниды больше не предпринимали попыток к Сирийским воротам. Они также не захватывали корабли. Ни Селевкия, ни Антиохия в настоящее время не подвергались опасности. Сасаниды двинулись на север, чтобы разграбить Киликию. Баллисте было приказано собрать корабли и людей для преследования. Он вернётся домой сегодня в полдень.

Но он этого не сделал. Через три часа после того, как убрали остатки обеда, прибыл грязный маленький легионер по имени Граций. С дерзким видом он заявил, что префекта кавалерии вызвали во дворец на острове; невозможно предсказать, сколько продлится императорский консилиум; война — дело серьёзное.

Юлия холодно отмахнулась от него. «Война – дело серьёзное». В самом деле. Пусть война будет заботой мужчин, как сказал Гектор Андромахе. Мужчины – какие же они глупцы. Я бы лучше трижды стояла в первых рядах, чем терпеть роды, как сказала героиня трагедии. Обе строки написали мужчины, но трагик был ближе к истине, чем Гомер. Юлия подумала о своей подруге детства Метелле, умершей при родах, не дожив до шестнадцати. Если бы мужчины рожали детей, это положило бы конец их ребяческому восхвалению войны. Разве могут опасности войны сравниться с опасностями родов?

Теперь она ждала. Как всегда, когда он возвращался, Баллиста жаждал секса – он был словно зверь, метящий территорию. По крайней мере, он не был бабником, не приставал к служанкам. Не то что муж бедной Корнелии. Он был настоящим анцилариолом. Их дом был почти невыносим из-за бесконечных слёз и взаимных упреков. Джулия всегда находила верность Баллисты лестной, но странной. Это было частью его варварского воспитания, как и его ревность. На званых ужинах случалось не одна ужасная сцена, когда он думал, что она флиртует. Она не хотела быть Мессалиной, но его ревность душила. Это было не по-римски.

— Домина, — объявил носильщик, — вернулся Марк Клодий Баллиста, Vir Perfectissimus.

Джулия встала и обошла бассейн, чтобы поприветствовать мужа. Баллиста улыбнулся. Его передние зубы были сколоты. Он выглядел усталым и измученным.

«Господин». Сенаторская семья Юлии не поощряла публичные проявления чувств между женой и мужем. Юлия скромно опускала глаза.

— Домина. — Баллиста наклонилась. Она подняла лицо, и он поцеловал её в губы.

Джулия велела носильщику позвать детей. Тишина затянулась, пока они ждали. Она снова посмотрела вниз. Ветер рябил на поверхности бассейна, отчего рыбы, дельфин и осьминог на мозаике на дне словно плыли.

Крик радости, и Исангрим выбежал. Восьмилетний мальчик бросился на отца. Джулия почувствовала укол раздражения. В сенаторском доме не только жена должна вести себя прилично. Сын должен торжественно приветствовать отца, называя его «Доминус».

Баллиста подхватил мальчика на руки, уткнувшись лицом ему в шею. Они тихо переговаривались.

Джулия заметила новые шрамы на запястьях и предплечьях Баллисты. Ей всегда нравились его предплечья. В мужских предплечьях было что-то особенное, притягательное.

Пронзительный визг. Дернхельма, которому ещё не было и двух лет, нес старый Калгакус. За ними следовали Максимус и Деметрий. Поставив старшего сына на ноги, Баллиста взял Дернхельма на руки. Он снова уткнулся лицом в шею ребёнка, вдыхая его запах.

Передав Дернхельм Джулии и держа Исангрима на своей талии, Баллиста по очереди обнял каждого из своих вольноотпущенников.

«Добро пожаловать домой, Кириос», — сказал Деметрий. Двое других были менее формальны.

«Я знал, что ты вернешься, как фальшивая монета», — сказал Калгак.

«Пока что», — ответил Баллиста.

«Надо это отпраздновать, выпить», — лучезарно улыбнулся Максимус.

Прежде чем Баллиста успела ответить, вмешалась Джулия: «Изангриму пора на уроки, а Дернхельму пора спать».

Трое вольноотпущенников поняли намёк. Вскоре муж и жена снова остались одни.

Джулия положила руку на предплечье Баллисты. Она провела его в личный кабинет в задней части дома. Ставни были полузакрыты, покрывало на диване откинуто. Муж и жена занимались любовью, страстно и недолго.

Потом они лежали, пили и разговаривали. Они были голыми. Джулия знала, что после первой брачной ночи порядочная жена никогда не показывается мужу голой. Так ведут себя шлюхи. Но она знала, что это радует Баллисту, возбуждает его.

Джулия провела пальцем по свежим шрамам на его запястьях и лодыжках. «Тебе пришлось несладко с персами».

«Мальчики выглядят хорошо». Он даже не пытался скрыть, что меняет тему разговора.

«Ммм». Джулия поцеловала его грудь, живот. Она сделала то, чего не должна делать ни одна порядочная римская жена. Сама порочность её поведения возбудила её. Они снова занялись любовью, на этот раз медленнее.

«Как долго вы пробудете в Антиохии?»

«Два дня. Потом столько, сколько потребуется, чтобы найти корабли в Селевкии. Я могу арендовать там дом. Ты должен приехать и привести мальчиков. У нас будет немного времени, прежде чем мне придётся плыть на север вслед за Сасанидами».

Джулия смотрела, как он вертит в руках чашу с вином, и чувствовала его желание уйти. Мужчины, по словам её друзей, все одинаковы. Акт любви длился бы дольше, если бы его оставили женщинам: всю ночь, если бы мужчины были такими.

«Давай», — улыбнулась она. «Иди и найди своих друзей. Они давно не выпивали с тобой».

В улыбке Баллисты было что-то неискреннее. «Эдесса, пару месяцев назад. Праздник Маиума. В конце ночи кто-то пытался меня убить».

После его ухода Юлия надела халат. Она позвала служанку. Не обращая внимания на лукавую улыбку Антии, она попросила приготовить ей ванну. Он пытался скрыть это, но что-то терзало её мужа. У неё была пара дней. Она выяснит, что именно. Деметрий стоял на носу флагманского корабля Баллисты. С тех пор, как флот покинул Селевкию, преследуя персов, дела шли неважно. Деметрий посмотрел на порт Эгейский.

Все разграбленные города одинаковы: в каждом — выбитые двери и закопченные здания; разграбленные дома и оскверненные храмы; приглушенные звуки там, где был ужасный шум; распростертые и скрюченные трупы; запах гари, экскрементов и тления.

Но каждый из них индивидуален. Всегда есть что-то особенное, что привлекает внимание наблюдателя и пробуждает в нём новую жалость: разбившаяся на улице драгоценная реликвия; беззвучно рыдающая старушка; бродящий в одиночестве ребёнок. Те, кто говорит, что сострадание притупляется от повторения, ошибаются.

Деметрий стоял на корабле, глядя на город Эгеи. Ибо сердцем и душой я тоже хорошо знаю это: настанет день, когда священная Троя должна будет погибнуть, Приам должен будет погибнуть, и весь его народ с ним… Это ничто, ничто по сравнению с твоими страданиями, когда какой-нибудь наглый аргивянин потащит тебя в слезах, отняв у тебя день света и свободы!

Строки Гомера – пророческие слова Гектора, обращенные к жене, – невольно пришли на ум Деметрию. Человеческое счастье очень хрупко. Сегодня – процветающий, мирный город, завтра – вонючие руины. Сегодня – счастливый, свободный юноша, завтра – раб во власти капризного и жестокого господина.

Деметрий видел слишком много ужасов за последние несколько дней. Корабли Баллисты преследовали персов вокруг залива Исса. Александрия-ад-Исс, Катаболос, а теперь и порт Эгеи – всё было разграблено.

Деметрий никак не мог избежать этого ужаса. В каждом городе, согласно своим обязанностям акцензуса, он сопровождал Баллисту. На берегу мрачное настроение кириоса только усугубилось. Но Баллиста был усерден. Он опрашивал выживших. Он выяснял, какие припасы, государственные и частные, были захвачены, пытаясь оценить численность противника. Здесь, в Эгеях, он даже изучал конский помёт на дороге во внутренние районы, которую захватили Сасаниды, выезжая из разграбленного города.

Деметрий не думал, что добьётся успеха в разграблении города. В шуме, смятении и страхе он сомневался, что примет верное решение. Бежит ли он или прячется? В любом случае, где? Последует ли за толпой, надеясь на хоть какое-то спасение в числе, или ускользнёт в одиночку, моля, чтобы его не заметили? Не потеряет ли он мужество окончательно? Упадёт ли он на колени в позе просителя, полагаясь на свою внешность, чтобы сохранить ему жизнь? И если да, то какой ценой? Первые годы рабства научили его всему, что такое унижение.

Деметрий вернулся мыслями к настоящему. Консилиум Баллисты шёл не очень хорошо; как и ожидалось, его планы не получили одобрения.

«Нет, мы не будем преследовать Сасанидов в глубине страны. Нас превосходят численностью. У них по меньшей мере пятнадцать тысяч всадников. У нас пять тысяч пехоты и команды двадцати боевых кораблей. Сасаниды двинулись по дороге на Мопуэстию. Открытые равнины Киликийской Педиады идеально подходят для всадников. Они окружат нас и расстреляют в своё удовольствие».

Собравшиеся офицеры, около сорока человек, вплоть до чина пилуса-приора, включая центурионов, командовавших боевыми кораблями, слушали молча, не веря своим глазам. Они жаждали мести. Однако заместитель Баллисты, Рагоний Кларус, легат, назначенный Макрианом Старшим, глубокомысленно кивнул.

Баллиста продолжила: «Мы примем стратегию, использованную Фабием Кунктатором для победы над Ганнибалом. Мы подождем. Префект Демосфен возьмет сводный отряд из пятисот копейщиков и лучников, чтобы удержать Киликийские ворота. Судя по всему, они контролируют единственную дорогу на север через Таврские горы, подходящую для крупных конных сил. Боевые корабли могут доставить людей Демосфена в Тарс – там как раз останется место, если морпехи временно пересядут на транспортные суда. Из Тарса Демосфен форсированным маршем двинется на север к Воротам».

«Военные корабли встретятся с остальными в Соли. Там мы вместе с Воконием Зеноном, наместником Киликии, составим план по охране узкого прибрежного пути на запад, в Киликию Трахею.

«Если Сирийские ворота на юго-востоке всё ещё будут удержаны, а императоры, следуя моему совету, заблокируют Аманикайские ворота на северо-востоке, персы фактически окажутся в ловушке в низинах Киликии Педиас. Тогда мы будем наблюдать и ждать удобного момента. С нашим флотом мы можем приходить и уходить, когда захотим. Рано или поздно персидская орда разделится, чтобы заняться грабежом, или мы застанем их в каком-нибудь ином невыгодном положении».

«Это Баллиста в лучшем виде», – подумал Деметрий. Кириос отложил в сторону свои личные проблемы и страхи, чтобы тщательно спланировать всё необходимое. Однако офицеры всё ещё выглядели недовольными.