Зрители скандировали, словно хорошо обученный хор.

Две небольшие группы воинов окружили Квиета и Макриана. Перед каждым братом на землю был положен плоский овальный пехотный щит. Они встали на него. Солдаты наклонились и осторожно, хотя и неуверенно, подняли щиты, вознеся Квиета и Макриана к небесам.

Макриан Младший, слегка покачиваясь, помахал рукой, демонстрируя своё императорское достоинство. Квиет, чьи мешковатые глазки метались туда-сюда, больше не мог сдержаться. Время от времени хватаясь за макушку солдата, чтобы удержать равновесие, он хихикал в неприкрытом ликовании.

Когда двое молодых людей благополучно вернулись на твердую землю, отец обнял их и заговорил.

«Это произошло так внезапно, так неожиданно, что за этим, должно быть, стоят руки богов. Человек всегда должен подчиняться велениям богов. Но всё произошло так внезапно, что необходимые регалии ещё не готовы». Старик достал две золотые верёвки, сверкающие драгоценными камнями. «Это были ожерелья твоей покойной матери; пока носи их как диадемы».

Квиет поднял руку. «Спасибо, отец, но нет; такое женское украшение было бы не к месту. В нашем правлении не будет ничего женственного», — жеманно пробормотал он.

Подошли двое кавалеристов. «Используй эту позолоченную конскую сбрую, Домини».

На этот раз возразил Макриан Младший: «Большое спасибо, commilitiones, но то, что носило животное, умаляет достоинство Августа».

Наступила неловкая пауза. Центурион прошипел: «Ну, глупцы!». Двое знаменосцев, шаркая ногами, подошли. Они сняли с шей золотые ошейники. Очевидно, под воздействием обстоятельств – или алкоголя – они забыли о порядке. Новые императоры схватили подношения и возложили их себе на головы.

Слуги выбежали наружу. Квиету и Макриану принесли два пурпурных плаща и накинули их на плечи. Перед каждым стоял низкий алтарь, на котором горел священный огонь императора. За ними бегали люди, прикрепляя к фасаду дворца императорские символы: орлов, щит четырёх добродетелей, венки, лавровые листья – за победу, дубовые листья – за спасение жизни граждан.

Всё это, пожалуй, опровергало «импровизированный» характер событий, подумал Баллиста. Он не сможет долго прятаться в безвестности за колонной. Его собственная нежеланная роль в этом жутком спектакле быстро приближалась. Он поигрывал мечом.

Ожидаемую официальную речь о принятии кандидатуры произнес Квиетус.

«Комилиции, сенаторы, граждане Рима, мы со смирением принимаем ваше требование и принимаем империй. Наше совместное правление будет отмечено мужеством, милосердием, справедливостью и благочестием». Он указал на золотой щит, который в это время прибивали к стене позади него. На нём были высечены слова «Virtus», «Clementia», «Iustitia» и «Pietas».

«Нам приятно, что сенат, народ и солдаты единогласно призывают нас на престол, — продолжал Квиет. — Все выиграют от этого. Сенат вернёт себе своё древнее достоинство. Наш консилиум будет открыт для сенаторов. Сенат будет очищен от доносчиков. Сенаторы будут освобождены от несправедливых осуждений и конфискаций имущества. Высшие военные командования снова будут доступны людям сенаторского сословия».

Сенаторы по крайней мере приветствовали это с энтузиазмом.

«Людям вернутся их древние свободы. Мы постановляем провести десятидневные игры, которые начнутся, как только будут собраны гладиаторы и животные».

Городские советники Зевгмы, как единственные присутствовавшие представители народа, издали соответствующие благодарственные возгласы.

«Верность солдат должна быть достойно вознаграждена – два золотых монеты каждому, кто несёт знамена. Но тем из наших присутствующих, тем, через кого боги привели нас к трону, полагается гораздо больше».

Теперь у Квайетуса была аудитория.

«Большая часть преторианской гвардии погибла вместе с Валерианом. Все, кто здесь, будут зачислены в реформированную часть и получат соответствующую надбавку к жалованию».

Мужчины зааплодировали. Раздались крики: «Богатый солдат!». Квиетус жестом призвал к тишине. Его игнорировали, пока не присоединился его отец.

«И пожертвование — пять золотых и фунт серебра на человека», — продолжил Квиетус.

Крики вернулись, гораздо громче, сливаясь в унисон: «Ныряем на мили! Ныряем на мили!»

Макриану Хромому снова пришлось успокаивать толпу.

Квиетус продолжил: «Новой гвардии нужен новый командир. Верный человек. Как наш новый префект претория, Меоний Астианакс должен быть первым, кто примет таинство во время нашего правления».

Подняв подбородок и оттопырив короткую бороду, Астианакс подошел и принес военную присягу:

«Именем Юпитера Всеблагого и Величайшего и всех богов клянусь исполнять приказы императоров, никогда не покидать знаменосцев и не уклоняться от смерти, ставить безопасность императоров превыше всего».

Баллиста слушал эти слова с тоской. Он нарушил таинство, данное Максимину Фракийцу, и заслужил вечную ненависть демона этого императора. Он нарушил клятву, данную Валериану. Теперь он собирался принять ещё одно таинство, которое не собирался соблюдать. Но всё это было пустяками. Его мучило нарушение клятвы, данной Шапуру: «Пролей мои мозги на землю… мои мозги и мозги моих сыновей тоже».

Следующим был Гай Кальпурний Писон Фруги, новый наместник Сирии Кеэлы. За ним следовали два других наместника: Анний Корникула из Сирии Финикийской и Ахей из Палестины. Затем наступила очередь Баллисты, вира-совершеннейшего, префекта конницы, как было объявлено.

Когда Баллиста вышла, большинство солдат формально приветствовали её, но одна группа проявила настоящий энтузиазм. Орёл, лев и козерог на их щитах указывали на их принадлежность к III Скифскому легиону. Должно быть, они были частью отряда, сражавшегося под командованием Баллисты при Цирцезии. Характерное угловатое лицо и огромный крючковатый нос одного из легионеров подтверждали это – Ахала, Ахарна, как-то так его звали. Его лицо было нелегко забыть. Баллиста помахал рукой.

Произнеся слова клятвы в оцепенении, Баллиста оказался в свите новых императоров. Он наблюдал, как все остальные причащались: важные персоны – по отдельности, остальные – группами. Церемония была далека от завершения. После принесения клятвы процессия спустится в главный военный лагерь и осмотрит избранные храмы города, прежде чем снова подняться на холм для освящения в храме Тихе Зевгмы и аудиенции во дворце.

Баллиста полагала, что церемония была достаточно хорошо спланирована. Астианакс, конечно, приложил к ней немало усилий; он даже просмотрел старые акты сената, чтобы подобрать верные «спонтанные» возгласы. Проведение церемонии ночью добавило драматизма. Разумным решением было допустить к участию только тех солдат, которые уже были отобраны в преторианскую гвардию. Неожиданно щедрое пожертвование вызвало неподдельный восторг. Баллиста понимала смысл театрального представления с диадемами. Оно должно было показать, что новые императоры дорожат dignitas imperium, близки своим солдатам и способны противостоять отцу. Конечно же, всё это было чепухой.

Хотя церемония прошла успешно, о сути борьбы за власть этого сказать было нельзя. Конечно, все римские провинции к востоку от Эгейского моря перешли на сторону Рима, включая изначально нестабильные с военной точки зрения Египет, Аравию, Осроену и Сирию Финикию. Но ни один наместник на западе не высказался в пользу сыновей Макриана, несмотря на срочные письма, сопровождавшиеся крупными взятками. И не было никакой возможности склонить на свою сторону важные дунайские армии, поскольку Ингений возглавлял собственное восстание.

Но что ещё хуже, персы уже двинулись. Обойдя Эдессу, они переправились через Евфрат и взяли Самосату. Макриан Хромой принял так называемую стратегию сдерживания. Перед лицом персидского наступления Самосату поспешно оставили. Двадцать тысяч римских солдат, находившихся там, разделились. Десять тысяч устремились на юг, к Зевгме, вместе с будущими императорами. Пять тысяч были отправлены на север, чтобы подкрепить наместника Каппадокии Помпония Басса. Оставшиеся пять тысяч были отправлены в Долиху, чтобы перекрыть дорогу на запад. Баллиста видел в этом проблему. Без поддержки у них не было никаких шансов помешать Шапуру двинуться на запад, в Киликию и далее, даже если бы он этого пожелал.

Конечно, на востоке маячила ещё одна проблема. Лев Солнца. От Одената всё ещё не было вестей. Никто не знал, что предпримет правитель Пальмиры. Присоединится ли он к восстанию? Останется ли он верен Галлиену? Возможно ли, что он свяжет свою судьбу с персами? Всего пару месяцев назад Баллиста была там, когда Оденат отправил послов к Шапуру. Их отвергли, но события развивались быстро, и повторный запрос мог привести к совершенно иному результату.

А потом были боги. Макриан Хромой широко консультировался с оракулами Востока. Ответы были далеко не всегда благоприятными. В святилище Афродиты Афакиты в горах между Библом и Гелиополем находилось священное озеро. Если богиня принимала брошенные в него подношения, они тонули, легкие и тяжелые. Если отвергали, то нет. Дары Макриана – шелк и лен, золото и серебро – все плавали. Оракул Аполлона Сарпедона в Селевкии Киликийской был столь же крепок. Когда послы Макриана спросили об успехе восстания, бог дал ответ, который никакая софистика не могла сделать благоприятным: «Покиньте мой храм, коварные и злобные, причиняющие боль славному роду богов».

С тех пор, как Баллиста нарушил клятву Шапуру, боги не давали ему покоя. Все ли боги одинаковы? Если нет, то смогут ли северные боги защитить его сыновей от южных богов греков и римлян? И даже если бы смогли, захотели бы? Почему-то он в этом сомневался. Но всё равно молился: Всеотцу, Скрытому, Ослепляющему Смерть…

*

Дурные вести достигли Зевгмы шесть дней назад. Персы выступили из Самосаты. Без предупреждения они появились перед стенами Долихи к северо-западу от Зевгмы. Римский отряд из пяти тысяч человек, находившийся там, уступал в численности противника, и ему оставалось лишь наблюдать, как он движется на запад. На следующий день измученный разведчик прибыл в Зевгму с дальнейшими новостями о том, что противник поднимается по дороге в горы Аман, направляясь к Аманикайским воротам. Пройдя этот незащищенный горный перевал, войско Шапура, численностью по разным оценкам в пятнадцать, тридцать и пятьдесят тысяч человек, окажется в полной власти богатой Киликии Педиады и безоружных провинций Малой Азии.

Предсказание этих событий не принесло Баллисте никакой похвалы. Вызванный к новым императорам, северянин получил резкий приказ взять пять тысяч всадников, двинуться на запад и защищать Антиохию. Сирийские ворота, южный проход через хребет Аман, необходимо было удержать любой ценой. Аналогичным образом, Селевкию в Пиерии, порт Антиохии, нужно было защищать на случай, если персы захватят корабли вдоль киликийского побережья.

Баллисте потребовались немалые усилия и немалое терпение, чтобы объяснить отцу юных императоров, не отличавшемуся военным талантом, что для удержания позиций необходима пехота. В конце концов, ему разрешили заменить тысячу кавалеристов конной пехотой. Он должен был реквизировать тысячу лошадей и посадить на них любых легионеров из III Скифского легиона, которых сможет найти, если у них есть хоть какой-то опыт верховой езды. Его старый товарищ Кастраций должен был сопровождать его.

Путешествие было трудным. Стоял июль, в Сирии стояла невыносимая жара, поэтому они выехали в сумерках. Через пару миль они остановились, чтобы проверить подпруги и сбрую. Затем ехали почти до полудня следующего дня. Около шестнадцати часов в седле, с короткими остановками каждый час, чтобы попить, и четырьмя более продолжительными, чтобы дать лошадям отдохнуть от тяжести на спинах. Они объедали землю, но это было тяжело и для людей, и для животных.

За три дня они достигли деревни Гиндарос. Оттуда, продолжая следовать этому плану, Кастраций повёл половину сил в сторону Антиохии и Селевкии. Баллиста оставил своих людей на ночь в деревне. На последнем участке пути, пересекавшем болотистую и бездорожную равнину к северу от Антиохийского озера, ему требовался дневной свет.

Наконец, они добрались до неприметной деревни Пагра у подножия хребта Аман. Их стремительный темп дал о себе знать. Из двух тысяч всадников, наполовину лучников, наполовину копейщиков, около двухсот выбыли. Неудивительно, что с конными легионерами дела обстояли гораздо хуже. Из пятисот осталось всего около трёхсот. Баллиста гадал, сколько людей останется у Кастрация, когда он достигнет побережья. Центуриону предстояло ещё два дня пути, когда он выехал из Гиндароса. Тем не менее, Баллиста приказал ему собрать все войска, которые он сможет найти в Антиохии.

Был ранний вечер. Мужчины поглядывали на своих лошадей, устраиваясь поудобнее. Им предстояло провести здесь хотя бы часть ночи, набираясь сил. Силы им были нужны, но Баллиста не могла себе позволить такой роскоши.

Староста деревни предоставил информацию. До узких мест Сирийских ворот было около пяти миль, дорога хорошая, но сложная. Он также порекомендовал проводника – жилистого пастуха. Собрав добровольцев, Баллиста отобрал двух разведчиков из кавалерии. По его указанию разведчики сняли все доспехи и оружие, кроме перевязей с мечами, повязали головы шарфами и надели тёмные плащи. Они связали копыта лошадей, чтобы заглушить шум приближающихся лошадей. Неохотно обменяв Бледного Коня на вороного мерина, Баллиста сделал то же самое.

Поев, справив нужду и передав командование одному из префектов кавалерии, сирийцу с безупречно римским именем Сервий, Баллиста не видел причин для отсрочки. Он отдал приказ. Они выехали из деревни и направились по дороге в горы.

Ночь была тёмной. Восточный ветер гнал чёрные тучи по звёздам. Возможно, позже пойдёт дождь, одна из тех внезапных проливных летних гроз. Поначалу склон был пологим, холмы стояли далеко друг от друга, но вскоре склоны поднялись и сблизились. Рядом с Баллистой пастух на своём пони молчал. Исследователь позади тоже молчал. Ухнула сова, и другая ответила. Однажды что-то сбило с ног камни, с грохотом покатившись по склону справа от них. Кроме этого, слышался лишь скрип кожи и приглушённый топот копыт.