Галлиен чувствовал присутствие своего бога-покровителя Геркулеса рядом – потрескивание воздуха, натянутость кожи, дарованную богом ясность ума. В боевом спокойствии он оглядел сцену.

Алеманны находились примерно в пятистах шагах. Их пехота сосредоточилась в центре, плотным строем, примерно в тридцать тысяч человек, перекрывая дорогу на Тицинум. Конница, вероятно, насчитывавшая около десяти тысяч всадников, была более или менее равномерно распределена по флангам.

Галлиен соответствующим образом распределил силы. У него было примерно одинаковое количество конницы. Он разместил по четыре тысячи на каждом фланге и оставил две тысячи в резерве. Его пехота в центре значительно уступала противнику в численности: всего пятнадцать тысяч. Но он кое-что организовал в их пользу. И, главное, у него был план.

По всей равнине танцоры-волки довели себя до исступления. Их вой заглушало начавшееся массовое пение. Различные племена алеманнов воспевали подвиги своих предков. Битва должна была начаться скоро.

Галлиен сел в седло и повернулся к своим помощникам: «Комитеты, пора занять свои посты».

Император проявил такт. Старый Феликс и Волузиан должны были командовать пехотой; молодые Ацилий Глабрион и Феодот – кавалерией на левом фланге. В каждом дивизионе должен был быть один представитель сенаторской знати и один протектор, но для всадников на жизненно важном правом фланге были назначены два протектора: Клавдий и Аврелиан. Галлиен сам должен был командовать резервом конной гвардии.

Члены комитета поднялись на коней и отдали честь. «Мы выполним приказ и будем готовы к любому приказу».

Феликс заговорил, его старческий голос звучал сварливо: «Твой план – не римский. Он противоречит нашим традициям и нашей природе. Он больше подходит для хитрости варваров – мавров или парфян».

Чтобы скрыть раздражение, Галлиен надел шлем на голову и туго зашнуровал его. «Тогда хорошо, что в нашей коннице четыре ала мавров и один парфянский». Он помолчал, а затем серьёзно заговорил: «Первая традиция римлян под ружьём — повиновение приказам».

Феликс молча отдал честь ещё раз и повернул коня. Командиры дивизий ускакали.

По всей равнине поднимались знамена алеманнов. С началом наступления варваров нестройные песни затихли. Их сменил барритус. Сначала низкий, словно далёкий гром, германский боевой клич раздавался из сорока тысяч глоток. Воины прикрывали рты щитами, чтобы усилить эхо. Барритус нарастал до резкой кульминации. Он то затихал, то возвращался – громче, но всё более угрожающе. Снова и снова он катился по равнине, прерывистый, вселяющий ужас. Страх проникает через уши.

Галлиен знал, что барритус не просто устрашает. Германцы верили, что он предсказывает исход битвы. Если он звучал громко, они думали, что победят. Он звучал громко.

Из римских рядов раздался смешанный боевой клич. Северные отряды ответили ударом. Североафриканцы, воя и хлопая в ладоши, запели более быстрый и высокий сканд. Восточные воины издали пронзительный вопль.

Галлиен видел, что алеманны настроены решительно. Они медленно приближались, всадники на флангах не отставали от пехоты. Они были грозно сплочены, полны решимости. Страх также отражается в глазах.

Приказы императора не требовались. Жребий был брошен. Когда германцы были уже шагах в четырёхстах, Волузиан дал сигнал Галлиену применить первое орудие, чтобы помочь своей пехоте, уступавшей ему числом. Дзынь-скольз-бум: выстрелили самые быстрые расчёты баллист. Через мгновение к ним присоединились остальные. Дзынь-скольз-бум. Звук торсионной артиллерии эхом разнёсся по строю римской пехоты. Болты, почти невидимые, уносились прочь.

Баллист было всего пятнадцать, но их мощь была несоизмерима с их числом. То тут, то там в рядах алеманнов появлялись бреши. Воинов отбрасывало назад. Некоторых гротескно прижимало к стоящему позади воину. Щиты и кольчуги не защищали от нечеловеческой мощи болтов со стальными наконечниками.

Уязвлённая, видя, как их друзья и сородичи гибнут, не имея возможности отомстить, пехота алеманнов двинулась быстрее. Военачальники ускорили шаг. Их свиты хлынули за ними. Клинья лучших бойцов отделились от прямой линии – кабаньи морды, которые первыми ударят в цель.

На флангах немецкая кавалерия трясла поводьями и приказывала своим коням идти вровень с пешими.

Словно ветер, колышущий пшеничное поле, дрожь пробежала по римской пехоте. По левому краю и в центре линии оружие взмахнуло и взметнулось. Тысячи вспышек света пронеслись перед фронтом и упали на землю. Теперь, когда битва была необратима, Волузиан приказал пустить в ход дротики.

Калтроп – ужасная вещь: три или четыре острых шипа, торчащих из металлического шара. Как бы он ни падал, один, острый как игла, всегда направлен вверх. Тысячи таких шипов теперь устилали большую часть земли перед римской пехотой, готовясь пронзить сапоги и мягкую плоть. Второй приём Галлиена сработал.

Император оглядел поле боя. Он чувствовал рядом с собой своего бога. Когда-то Геракл, подобно самому Галлиену, своими трудами на благо человечества завоевал бессмертие и Олимп. Теперь, на этой пыльной равнине перед стенами Медиолана, Геракл держал руки над императором. В дарованной ему богом ясности ума Галлиен оценивал расстояние и скорость, оценивал время. Пехота алеманнов находилась в двухстах шагах. Из задних рядов римской пехоты летели стройные залпы стрел. Отдельные германцы на ходу отстреливались. Прочитав ход битвы, Галлиен понял, что время пришло; он приказал подать условный сигнал.

Раздались звуки труб, и его личный штандарт, пурпурный дракон, зашипел, раскачиваясь взад и вперед.

С каждого фланга раздались радостные возгласы. Римская кавалерия, выстроившись в ряд, на некотором расстоянии позади пехоты, двинулась вперёд. При виде их германские коллеги разразились какофонией криков и бросились в атаку. Они быстро обогнали пехоту. Римские алы перешли на рысь, а затем на галоп.

На обоих флангах кавалерия столкнулась почти на уровне неподвижной линии римской пехоты. В мгновение ока бойцы смешались. Всякий порядок исчез. Эскадроны, небольшие группы, даже отдельные воины атаковали, разворачивались, отступали и снова атаковали. В обеих схватках сосуществовали рукопашный и дистанционный бой. Каждый всадник стремился продолжить атаку или найти убежище, в зависимости от смелости или обстоятельств. Слева Галлиен мельком увидел Гая Ацилия Глабриона. Молодой сенатор, блистательный в алом с золотом, мужественно обстреливал его. Вскоре большинство этих деталей скрылось за густыми клубами пыли.

Пехота алеманнов приближалась. Многие воины гибли под стрелами. Некоторых всё ещё отбрасывало назад артиллерийскими болтами. Римские лучники и баллистарии делали всё возможное. Они не могли остановить атаку. Некоторые части германской линии, казалось, отступали, но клинья во главе с военачальниками и их дружинниками быстро продвигались. Эти рослые, хорошо вооружённые воины с развевающимися длинными волосами представляли собой устрашающее зрелище.

Барритус затих до тихого гула. После долгого наступления алеманнам требовался воздух. Не двигаясь, римляне продолжали выкрикивать свои боевые кличи.

Галлиен всматривался сквозь пыль в кавалерийскую рукопашную. Слева Ацилий Глабрион и Феодот, казалось, держались. По крайней мере, клубящееся облако пыли не сдвинулось с места. Справа всё было иначе. Войска под командованием Аврелиана и Клавдия, казалось, не желали держаться в ближнем бою. Они отступали, отступая за линию римской пехоты. Галлиен был доволен.

С обеих сторон полетели дротики, как раз когда пехота алеманнов из центра и правого фланга достигла колючек. Бежавшие плотным строем, подгоняемые сзади, некоторые германцы не смогли избежать ужасных шипов. Другие, слишком отвлеченные летящими снарядами, не замечали угрозы под ногами, пока не почувствовали жгучую боль. Воины падали с криками. Обезумевшие от битвы товарищи пробегали по ним.

Алеманны врезались в римский строй. Грохот обрушился на Галлиена, словно удар. Раздался один оглушительный грохот, громче, чем рушащийся храм, состоящий из множества более мелких звуков: щит о щит, сталь о дерево, крики, вопли.

Мощь кабаньих морд гнала их в строй римлян. Сверкали клинки и наконечники копий. Над головой свистели стрелы. Люди кололи, рубили, толкали, кричали. Острая сталь впивалась в плоть. Люди падали. Земля была скользкой от крови и вывалившихся внутренностей. Люди теряли равновесие. В ужасе их топтали и друзья, и враги.

Римская линия выглядела болезненно тонкой. В арьергарде младшие офицеры кричали, угрожали, уговаривали. Они физически заставляли солдат вернуться в строй. Они били солдат плашмя мечами, крича, чтобы те выложились по полной.

Откуда-то – дисциплина? Длань бога? Сам Геракл? – римляне нашли в себе силы сопротивляться. Упираясь пятками в землю, сгибая колени, взывая друг к другу, они упирали щиты в спины передних. Строй держался. Германские клинья были остановлены.

За исключением одного на правом фланге римлян, где не было никаких дротиковых копий. Под ударом гигантского воина, высекающего замысловатые узоры своим мечом, морда кабана вытянулась вперёд.

Галлиен отдал резкий приказ. Один отряд его резервной кавалерии двинулся вперёд. Солдаты спешились. Оставив каждого пятого придерживать лошадей, латники усилили натиск противника. Четыреста свежих бойцов сыграли решающую роль. Здесь линия обороны тоже держалась. Пока.

Моргая от пыли, Галлиен огляделся. Кавалерия слева ещё держалась, но справа римляне быстро отступали. Между конным боем и пехотным боем образовался явный разрыв. Притворное отступление сработало. Время пришло.

В его резерве оставалось всего полторы тысячи всадников. Галлиен не беспокоился. Его план работал. Время пришло.

Галлиен обнажил меч. Ладонь его была мокрой. Сердце колотилось. Это был не страх. Бояться было нечего. Бог был с ним. Как и Антоний давным-давно в Александрии, он бы понял, если бы Геракл его оставил. Император подал сигнал к наступлению.

Они двинулись шагом. С дисциплинированной лёгкостью они меняли строй на ходу. То, что получилось, поразило бы любого. Два плотных клина вооружённых людей на лошадях. Меньший, около пятисот человек, возглавлял Ауреолус, и шёл под красным Пегасом на белом знамени Конной гвардии. Более крупный, около тысячи человек, следовал за императорским пурпурным драконом. Во главе их стоял сам император.

Не дожидаясь приказа императора, Авреол направил своих всадников навстречу кавалерийскому бою на правом фланге. Галлиен одобрил это. Протекторы должны проявлять инициативу, и никто, кроме протектора, назначенного префектом кавалерии, не должен быть в большей степени инициативен. Император наблюдал, как Авреол ускорил шаг. Крупные кони перешли с рыси на лёгкий галоп. Они двигались легко, почти не ощущая веса человека и доспехов на спинах. За ними поднималось благородное облако пыли.

Галлиен повёл своих людей к промежутку между центральным пехотным строем и конным справа. Он шёл медленно, борясь с желанием поторопиться. Ему нужно было сохранить целостность своего отряда.

Перед Галлиеном возник невидимый ранее ров. Маневрируя на поле боя, всегда что-то встречалось. Ров, ряд виноградных лоз, стена из сухого камня — всегда возникало неожиданное препятствие.

Ров был не слишком глубоким, дно его было сухим. Галлиен откинулся назад, позволяя коню самому спускаться, а затем двинулся вперёд, когда они выбрались. Пройдя несколько шагов по дальнему берегу, он остановился, давая людям позади него возможность разобраться.

Галлиен посмотрел направо. Над ними развевалось знамя Пегаса, воины Авреола врывались в беспорядочную рукопашную схватку. Солдаты Клавдия и Аврелиана, похоже, воспрянули духом и тоже теснили противника. Один или два алеманна уже устали. Они пришпорили коней и поскакали на юг через равнину. В этой части поля боя ход сражения изменился.

Слева от Галлиена дела шли не так хорошо. В искусственном мраке тонкая, очень тонкая линия римской пехоты была оттеснена. Местами она опасно прогнулась. Скоро она могла и вовсе прорваться. Теперь нельзя было терять ни минуты, ни переживать о сплочённости на плацу.

Галлиен рванулся вперёд, быстро перейдя на почти галоп. Его люди последовали за ним. Копыта тысячи лошадей цокали по твёрдой земле, когда они проносились мимо кавалерийского боя справа. Галлиен повёл их по крутой дуге влево, оказавшись примерно в двухстах шагах позади левого тыла германской пехоты.

Сейчас! Бей сейчас! Я с тобой. Бог настойчиво прошептал в сердце Галлиена. Нет! Пока нет. Не так. Не с воинами, растянувшимися, словно след метеора. Геракл всегда был спешен. Слишком спешен, когда разграбил священные Дельфы. Слишком спешен, когда сбросил своего гостя Ифита с самой высокой башни Тиринфа. Император Галлиен, подозревавший, что однажды он станет богом, восстал против бога, некогда бывшего смертным. Оставался лишь один бросок игральной кости. Эта атака должна была разбить сердце врага, должна была разгромить его пехоту безвозвратно. Галлиен чувствовал едва сдерживаемый гнев Геракла, но также и его согласие. Бог все еще держал руки над императором.

Галлиен осторожно остановил коня. Лошади фыркали и топали, оружие и доспехи звенели, офицеры кричали, отряд натянул поводья и восстановил строй.

Воины в задних рядах алеманнской пехоты были более чем осведомлены о людях Галлиена. Они оглядывались через плечо, указывали, жестикулировали. Некоторые обернулись, чтобы встретить новую угрозу. Другие кричали своим военачальникам. Если кто-то из них и слышал их, увлечённый задачей выжить на передовой, он ничего не мог сделать.

«Сейчас!» — обратился Галлиен как к своему богу, так и к стоящим позади него людям. Буцинаторы трубили сигнал. Медные звуки пронзили грохот битвы. Плотно сомкнувшиеся ряды всадников в доспехах двинулись в путь. Пурпурный дракон извивался и щёлкал ими, пока они набирали темп. Казалось, земля под ними дрожала.

Кавалерийская атака на пехоту была блефом. Дело было не столько в том, что, раз начав, её было практически невозможно остановить, сколько в том, что она отдавала исход в руки противника. Лошади не натыкаются на твёрдые объекты. Цепь солдат, выстроенная плечом к плечу, в два, три или более рядов, была твёрдым объектом. Одна или две лошади могли быть достаточно взбешены или взбешены, чтобы врезаться в неё, но не несколько сотен. Если только пехота не побежала или, по крайней мере, не испугалась настолько, чтобы отпрянуть, чтобы в её строю образовались бреши, лошади остановились бы. Великолепная атака в итоге превратилась бы в хаотичную неподвижную массу: лошади кружились и ныряли, всадники были сбиты с ног.