Юлия улыбнулась, почувствовав, как играет железным кольцом на безымянном пальце левой руки. Когда Баллиста подарил ей его на помолвке, она его не любила. Отнюдь нет. Её мать, да будет мир с ней, была против этого брака, но отец её уговорил. Юлия послушно выполнила волю отца. Хотя её семья всё ещё могла доказать право на сенаторское имущество, многие из их родовых поместий были конфискованы более полувека назад Септимием Севером из-за неразумной поддержки, оказанной семьёй его сопернику Альбину. Их влияние так и не восстановилось. Марк Клодий Баллиста, возможно, и родился варваром, но девять лет назад он имел в Риме всаднический статус и – решающий аргумент её отца – был близким другом тогдашнего императора Галла.

Если, как учил Эпикур, конечная цель человеческой жизни – свобода от тревог, Юлия задавалась вопросом, почему люди женятся. Атараксия и брак не казались очевидными спутниками. Не то чтобы у Баллисты было намного больше недостатков, чем у большинства мужей. К обычной бесчувственности, упрямству, пьянству и вспышкам ярости он добавлял лишь неискоренимую варварскую наивность. Нет, ничто из этого не нарушало её свободу от тревог. С тех пор как она полюбила его, дело было в его отлучках в походах. Однажды он не вернётся. Юлия подумала об их сыновьях. Их прекрасных, невинных сыновьях. Она никогда, как спартанки прошлого, не прикажет им вернуться со щитом или на нём.

Как только Джулия взяла блокнот, появился её новый стюард. Прежде чем он успел их объявить, за ним в тень у дальней стороны атриума последовали трое потрёпанных мужчин. Джулия успела лишь на мгновение растеряться, прежде чем узнала их. Бросив блокноты, она обежала бассейн. Забыв о достоинстве, она обняла за шею уродливого старика, стоявшего перед ней.

«Калгак». Она поцеловала его в обе щеки.

«Спокойно, госпожа. Слуги всё расскажут», — сказал Максимус. Она поцеловала и его, затем повернулась и обняла Деметрия.

«Как вы сюда попали? Мы ничего не слышали».

Их улыбки погасли. Трое мужчин выглядели смущёнными. «Мы шли ночью, избегая людей. Один… друг Деметрия какое-то время прятал нас в Иераполе. До этого Кастраций вытащил нас из беды в Зевгме». Калгак остановился. Он поправил перевязь на руке.

«Тебя словно поглотил подземный мир». Джулия захлопала в ладоши. «Теперь ты вернулся – хвала богам. Дай-ка я на тебя взгляну. Калгак, ты ранен».

— Ничего, — пожилой каледонец нерешительно махнул здоровой рукой. — Домина, ваш муж… — Его голос затих.

Максимус тоже попытался заговорить, но безуспешно.

«Домина», — Деметрий глубоко вздохнул и выпалил: «Твой муж — пленник Сасанидов. Он приказал нам оставить его. Мы ничего не могли сделать. Мне очень жаль».

Джулия запрокинула голову и рассмеялась. Трое мужчин обменялись взглядами. Женщины были хрупкими, их связь с реальностью была слабой. Неужели эта новость выбила её из колеи?

Вытерев глаза, она покачала головой. «Новости опередили тебя». Она поднялась на цыпочки и поцеловала Деметрия в лоб. «Он свободен, вернулся в римскую полевую армию в Самосате. Он назначен префектом кавалерии». Она снова рассмеялась. «Мало того, что мой муж свободен, Баллиста теперь официально Vir Perfectissimus».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Ubique Pax (Запад, Цизальпийская Галлия, к югу от города Медиолан, лето 260 г. н.э.)

«О Зевс, какие жалкие страдания, какое кровавое испытание грядут, что гонят тебя вперед, человек скорбей?»

Еврипид, Орест, 332-3

Император Галлиен остановил своего коня. Его сбруя сияла пурпуром и золотом. Хорошо обученный, он спокойно стоял, ожидая возобновления ритуала.

На этот раз неожиданно из рядов ближайшего отряда раздался крик солдата: «Деньгу за бритье, Доминус».

Галлиен улыбнулся и протянул руку к своей «Памяти». Ахиллеус вложил монету в ладонь императора. Галлиен подбросил её в воздух. «Удачи!»

«Да даруют тебе боги победу, Доминус».

Другой солдат крикнул: «Я тоже, Император!»

Галлиен медленно оглядел мужчину. «После должного раздумья, commilitio, и при всем желании, такое лицо, как у тебя, лучше скрыть бородой». Солдат и сам присоединился к смеху, поймав брошенную монету.

Галлиен расшнуровал шлем и повесил его на одну из задних рогов седла. Он провёл рукой по влажным от пота крашеным в светлый цвет волосам. Летом на североитальянской равнине стояла жара.

Ни в одном подразделении римской армии не царила полная тишина. Постоянно слышался звон металла о металл, скрип кожи, изредка раздавался кашель. Когда стало как можно спокойнее, Галлиен приподнялся, опираясь на передние рога седла, и снова начал произносить свою предбоевую речь.

«Мы долго ждали и прошли долгий путь ради этого дня. Наконец-то эти варвары там, где нам нужно – на открытом поле, отрезанные от гор и всякой надежды на безопасность. Их много». Не удостоив взглядом, Галлиен лениво махнул рукой на юг. «Это им не поможет. Они будут только мешать друг другу. У них нет дисциплины».

Воины ударили копьями по щитам.

«Эти германцы называют себя алеманнами. Они считают себя всеми людьми. Мы-то знаем. Они все цинеды. Эти волосатые бродяги добрались до Рима. Вечный город не окружён стенами. Они бежали от толпы плебса и рабов под предводительством нескольких хрупких старых сенаторов».

Галлиен подождал, пока утихнет смех. «Самые быстрые и храбрые из них уже перешли Альпы. И вы все знаете, что с ними случилось на другой стороне. Исполняющий обязанности наместника Реции с горсткой регулярных войск и местными крестьянами перебил их наголову».

«Мы это знаем. Мы это знаем», — скандировали солдаты с грубым северным акцентом.

Галлиен возвысил голос: «Сегодня мы освободим Италию от варваров. Сегодня мы освободим наших сограждан, которых они жестоко поработили. Сегодня мы вернем добычу германцев и поделим ее между собой. К сегодняшнему вечеру в нашей армии не останется ни одного бедняка!»

Солдаты, как один, взревели от одобрения.

«Вы готовы к войне?»

'Готовый!'

Пока третий повтор ритуального ответа всё ещё звучал, Галлиен взглянул на Ахиллея и его знаменосца. Он подмигнул им и кивнул вперёд. Затем, резко схватив шлем, он ударил пятками по бокам своего коня. Тот рванулся вперёд, преследуемый двумя другими.

Позади императора его сенаторская свита была застигнута врасплох. Они запутались в смятении, их лошади сталкивались друг с другом, когда они спешили последовать за ним. Солдатам это нравилось. Уезжая, Галлиен слышал, как они насмехаются над вышестоящими, и тут же раздался боевой клич: «Ио Кантаб! Ио Кантаб!»

Галлиен свернул в промежуток между двумя отрядами и поскакал на север, туда, где его ждал резерв конной гвардии и остальная часть его свиты.

Император никогда не путешествует один. Когда они приблизились, император разрешил своему a memoria achilleus отойти в сторону, где его ждали остальные главы императорской бюрократии. Он улыбнулся, увидев их нелепо-гражданский вид. Среди них были Квириний, a rationibus, заведовавший его казной; Палфурий Сура, ab epistulis, занимавшийся его корреспонденцией; и Гермиан, ab admissionibus. Все они были могущественными и важными людьми. Империя не могла бы существовать без них. Но вдали от своих столов в императорской канцелярии они выглядели потерянными.

Держа головы своих коней под флагом Конной гвардии – красным Пегасом на белом знамени – высшее военное командование было совсем другим. Трое выделялись впереди: Волузиан, бывший италийец-кавалерист, ныне префект претория; Гераклиан, некогда дунайский крестьянин, ныне командир Equites Singulares; и Авреол, бывший гетский пастух, повышенный до префекта кавалерии. За ними шли другие протекторы – наполовину телохранители, наполовину штабные офицеры: ещё три дунайца – Тацит, Клавдий и Аврелиан; ещё два италийца плебейского происхождения – Целер Венериан и Домициан; и, наконец, братья-египтяне Феодот и Камсисолей, а также Мемор Африканский. При виде этих стойких, преданных воинов сердце Галлиена возрадовалось.

Император спешился и подозвал своего боевого коня. Когда его вывели вперёд, сенаторы сгрудились. От них исходило уязвлённое достоинство. Это были люди отца Галлиена. Император Валериан доверял им. Он вырос среди многих из них; он был одним из них. Людей вроде старика Феликса, который был консулом не менее двадцати трёх лет назад. Ему было под семьдесят, но Валериан доверил ему защиту Византии от готов всего три года назад. Затем был ещё более пожилой и многоликий Гай Юлий Аквилий Аспасий Патерн, который правил Африкой в год консульства Феликса и сам занимал эту должность в ещё более отдалённые времена.

На мгновение Галлиен подумал, что не стоило оскорблять их достоинство ради шуток солдат. Справедливости ради, готы не захватили Византию, и Африке не причинили никакого вреда. Но гонка сенаторов была закончена. В золотой век, когда империя покоряла всё, что попадалось ей на глаза, – даже в серебряный, когда она легко держалась, – её армиями могли командовать пожилые землевладельцы-любители, которым было комфортнее проектировать экзотический рыбный садок, чем потеть на марше. Но это был новый век. Суровый век железа и ржавчины. Он требовал жёсткого, нового типа человека. Он требовал недавно сформированных Галлиеном протекторов.

Даже в век железа и ржавчины предыдущий год выдался неудачным. В конце сезона военных действий, когда листья на севере уже желтели, алеманны прорвались через границу между верховьями Рейна и Дуная. Наместник Реции был убит в битве, его армия разгромлена. Алеманны хлынули вперед и пересекли Альпы. Безоружная Италия оказалась в их власти. Галлиен прервал свою кампанию на крайнем севере, у океана, и отчаянно бросился в погоню, едва успев перебраться через горы, прежде чем снег закрыл перевалы. Как только он и его полевая армия отступили, другой союз германцев, франки, переправился через Рейн. Римских войск не хватало, чтобы противостоять им или хотя бы преследовать их.

Слава Гераклу, подумал Галлиен, что его второй сын, цезарь Салонин, в безопасности у Сильвана, герцога Рейнской границы, за крепкими стенами Колонии Агриппинской. Сильван был хорошим человеком. Он не допустит, чтобы императорскому принцу причинили вред. Галлиен отогнал от себя мысль о своём старшем сыне, прекрасном и мёртвом Валериане Младшем. Прошло всего два года с тех пор, как мальчик погиб на Дунае. Злые слухи пытались свалить вину на Ингенуя, наместника Паннонии. Но это невозможно. Ингений был порядочным человеком, беззаветно преданным императорскому дому. Боги пожелали, чтобы дорогой мальчик умер. С этим нужно было просто смириться. Найди утешение в философии, с этим нужно было просто смириться.

Галлиен не догнал алеманнов прошлой осенью. Они зимовали в Италии, франки – в Галлии. Варвары опустошили земли вокруг их квартир. Зима выдалась суровой: железо и ржавчина.

По воле богов, этот год начался для римлян удачнее. Сначала, весной, Галлиен в Аквилею получил известие об очередном вторжении северных варваров, отраженном. Тысячи сарматских всадников переправились через Дунай в Паннонию, но были сокрушительно разбиты Ингением. Затем прибыли гонцы, сообщавшие об отражении алеманнов из Рима. По правде говоря, большая часть заслуги принадлежала брату Галлиена, Лицинию. Но на этот раз свою роль сыграли и некоторые сенаторы. Такие, как префект города Секулярис и отец сената Ареллий Фуск. С содрогнувшись почти физически, Галлиен вспомнил, как читал, как, чтобы поддержать боевой дух, его приказ отправить младшего сына Мариниана в безопасное место на Сицилии был проигнорирован. Маленького принца провели перед наспех собранной армией. К счастью для Лициния, эта новость пришла в украшенном лаврами победном письме.

События продолжали развиваться благоприятно для римлян. Ютунги и семноны, два племени, входивших в союз алеманнов, отделились от основных сил и рано утром отступили домой. Как Галлиен сообщил войскам, новый исполняющий обязанности наместника Реции уничтожил их по ту сторону Альп. Симплициний Гениал добился успеха в Реции. Теперь Галлиену оставалось добить оставшихся алеманнов здесь, на равнине перед стенами Медиолана.

«Варвары делают что-то еще», — в голосе старого сенатора Феликса слышалась личная обида.

Галлиен посмотрел на врага. Верховный жрец каждого из трёх алеманнских племён на поле боя – гермундуров, маттиаков и буцинобантов – завершил обряды, чтобы заслужить благосклонность Водена и Тора. Великолепные кони и отобранные пленники лежали в своей крови, обезглавленные. По мере того, как каждый синистус снова сливался с войском, его заменяло большее количество крупных фигур в волчьих шкурах. Поодиночке, сначала медленно, мужчины в мехах начинали танцевать. Где-то среди них был предводитель экспедиции, алеманнский военачальник, которого римляне называли Крокусом. Хрок – или Вольфрок, как его называли его собственные люди, – танцевал и выл, предлагая свой меч Водену, впитывая в своё тело дикую, всепоглощающую силу зверя Всеотца.

В глазах большинства римлян иноземные обряды были непостижимым варварством: примитивными, неизменными, иррациональными. Кроме тех, кто имел германское происхождение, лишь немногие могли их интерпретировать. Император был одним из этих немногих. Галлиен знал, что понял бы их не больше большинства, если бы не годы юности, проведенные при императорском дворе в качестве гарантии верности своего отца-губернатора. Там он воспитывался вместе с застенчивым молодым варваром-заложником с севера. Баллиста открыла ему глаза на народы, живущие за пределами границ.

Галлиен не осуждал кровожадные обряды алеманнов. Разные боги требовали разного. Только глупец не понимал, что поле боя – это место, населённое богами. Как же иначе? Представьте себе скуку бессмертия. Сколько лет в вечности должно пройти, прежде чем человек испьёт всё вино, попробует все экзотические блюда? Или он будет прикован к неизменной диете из амброзии, нектара и дыма жертвоприношений? А секс? Сколько прекрасных девушек и юношей, прежде чем наступит пресыщение, за которым последуют извращенные эксперименты, а затем и отвращение? Подумайте о скуке перечитывания одних и тех же книг снова и снова. Представьте себе зависть к недостижимым чувствам смертных – потному трепету неизвестности, всепоглощающему страху, истинному мужеству перед лицом смерти, боли утраты. Нигде эти чувства не проявлялись так остро, как на поле боя. Неудивительно, что боги были так близки.