Владимир Александрович Лякин, капитан второго ранга запаса, служил в Анголе в 1988-1989 годах в качестве военного специалиста[249]
Родился я 16 октября 1951 года в г. п. Хойники Полесской (ныне Гомельской) области БССР в семье служащих. С 1956 года семья проживала в г. Калинковичи, где я окончил среднюю школу.
В детстве много читал, влекла морская романтика. В 1969 году поступил в Киевское Высшее Военно-морское политические училище, и после его окончания в 1973 году служил на различных офицерских должностях на кораблях и в береговых частях Тихоокеанского, Балтийского и Северного флотов.
В 1982 году, когда я служил в Поисково-спасательной службе КСФ[250], мой друг капитан 3-го ранга Анатолий Григорьевич Харченко (ныне покойный) был назначен на должность замполита узла связи только что созданного в Анголе советского ПМТО (пункта материально-технического обеспечения) ВМФ. Через три года он вернулся обратно, был назначен с повышением, много мне рассказывал об этой стране. На этой престижной и хорошо оплачиваемой (валютой) должности его сменил другой знакомый мне офицер, потом еще один наш. Я имел тогда звание капитана 3-го ранга, служил оргинструктором в политотделе Тыла Северного флота и вел себя по принципу: «от службы не бегай, на службу не напрашивайся». Поэтому, помню, удивился, когда меня вызвали в штаб флота и предложили эту должность. Потом узнал, что предыдущий кандидат не прошел собеседование, и нужно было срочно заменить его кем-либо другим. Через день получил команду срочно собираться и в трехдневный срок прибыть в Москву.
К поездке нас реально готовили только медики: сделали профилактические прививки и дали почитать какую-то памятку. Все прочее (как одеваться, сколько и чего можно везти и т. д.) узнавали от товарищей, которые там уже служили. Была, разумеется, и беседа с начальством на прощанье, где все ограничилось просьбой не подвести. В Москве я и еще один летевший на ПМТО офицер сдали в ЦК КПСС партбилеты (удостоверения личности – в ГШ ВМФ), после чего нас завели по красным ковровым дорожкам на один из верхних этажей. Мы были в гражданской одежде, и какой-то старенький партийный чиновник (из мелких) нас осмотрел, кое о чем спросил, потом долго рассказывал про свои подвиги в молодости и в конце отечески напутствовал.
Удостоверение военного специалиста В. А. Лякина на португальском языке. Ангола, 1988 год
Летели на следующий день, кажется, 10 августа 1988 года, обычным рейсом аэрофлота из Москвы в Луанду без пересадок. Летели долго, в полете хорошо накормили, что было для нас в новинку. В аэропорту меня радостно встретил товарищ, которого я сменял на должности. Хотя там платили очень хорошо, но за три года, как он честно признался, ему все страшно надоело, скучал по дому.
На сдачу-прием дел дали, помнится, два дня, после чего построили весь личный состав, он простился и уехал в аэропорт, а меня представили в новой должности. Узел связи был самым крупным подразделением ПМТО: десятка два офицеров и мичманов, человек шестьдесят личного состава срочной службы. Еще на ПМТО были подразделения ГСМ, аэродромного обеспечения, различные хозяйственники и единственное подразделение, постоянно находившееся в зоне боевых действий – радиорота. Ее личный состав набирался не на флоте, а из различных военных округов. Было их человек пятьдесят при двух офицерах, почти постоянно были на фронтах.
Как правильно и официально называлось подразделение «радиорота», точно не помню, мы его называли именно так. У двух офицеров этого подразделения (командир в звании капитана, замполит – старший лейтенант, оба из каких-то военных округов) была небольшая комната на ПМТО, где они иногда находились. Но большую часть времени они инспектировали своих подчиненных, которые мелкими группами и по одному со своими средствами связи были прикреплены к нашим военным советникам на фронтах в качестве связистов.
С ними было много хлопот, когда их собирали на ПМТО для отправки в Союз. Будучи по много месяцев бесконтрольными среди стихии войны, некоторые из них полностью теряли представление о дисциплине и каких-то моральных «тормозах». Разоружить их была целая проблема, что-то они все равно утаивали, так же как и огромные суммы ангольских денег. Кажется, в ноябре 1988 года человек восемь этих «орлов» ожидали на ПМТО отправки в Союз. Они как-то договорились со старшим лейтенантом, дежурившим по части (мы вместе с ним летели в Анголу), ночью выкатили на руках из автопарка командирский «УАЗ» и поехали искать бордель или казино, чтобы потратить бывшие у них миллионы ангольских «кванз». Но в столице ночью действовал «комендантский час» и за искателями приключений увязалась жандармерия. Была перестрелка, в жандармов полетело несколько гранат (среди них были потери, и сгорела одна машина), наши же сумели оторваться и укрыться в ПМТО. Рано утром их каким-то спецрейсом отправили в Союз, а через несколько дней – и того старшего лейтенанта[251].
В. А. Лякин. Луанда, 1988 год
Я подчинялся начальнику узла связи, начальнику ПМТО и заместителю командира ПМТО по политчасти. В свою очередь, я являлся уже прямым начальником для всего личного состава своего подразделения. Обязанности и порядок службы были те же, что и в Союзе, хотя мы обычно ходили в гражданской одежде (офицеры и мичманы в своей личной, матросам выдавали со складов) или в «фапле» (форма правительственных войск) без знаков различия. Конечно, были некоторые отличия в деталях, связанные с климатом, экстерриториальностью и реальной угрозой в любое время оказаться в зоне боевых действий.
ПМТО (площадь примерно триста на пятьсот метров, отдельно, в полукилометре – наш передающий центр, вдвое меньше) находился на южной окраине Луанды, в сотне метров от берега океана. За пределы ПМТО приходилось выезжать почти ежедневно, всегда при оружии. Передвигались только на автомобилях. В основном поездки были по городу и на причал, где стояли 1-2 наших военных корабля и располагались продовольственные склады. Но пару раз довелось по делам службы быть и в других местах.
ПМТО занимал территорию бывшего католического монастыря. Офицеры и мичманы жили по одному в бывших монашеских кельях, личный состав в «кубриках» по 20-30 человек. У меня, как и у других, в келье (комнатка 3 на 4 метра без окна) были стол, пара стульев, маленький холодильник, шкаф, койка с марлевым накомарником, кондиционер. Офицеры и мичманы, приехавшие с семьями, жили в городе в квартирах бежавших португальцев. Эти многоквартирные дома, где вместе с нашими жили и местные, охранялись небольшими постами правительственной армии. Матросы питались в столовой на ПМТО, офицеры – обычно кто чем, в своих кельях и квартирах. У нас была хорошая баня с парилкой, а на передающем центре даже небольшой бассейн.
Въезд на территорию ПМТО был один, на ночь закрывался решеткой, тут же был КПП. Вся территория в два ряда была обнесена колючей проволокой, окружена рвом (его выкопала наша морская пехота с десантного корабля, что постоянно стоял у причала в Луанде) с ячейками для ведения пулеметного огня. Было 2-3 наблюдательные вышки. Ночью вооруженные посты удваивались.
Жизненные условия были неплохими. К нам часто в баню, в наш магазинчик, торговавший за валюту, на вечерние киносеансы, приезжали офицеры с причала и даже из военной миссии. Была хорошая волейбольная площадка и место для занятия другими видами спорта.
Конечно, донимали жара и тропические ливни, убийственная (в прямом смысле слова) малярия, но вечнозеленая природа была прекрасна. На КПП не было застекленных окон (чтобы было сподручнее вести огонь в случае чего). И однажды ночью, на моем дежурстве, туда, на свет, залетела огромная черная бабочка. Она покружилась, села на стену, и в тот же момент была «прихлопнута» кем-то прикладом. Утром был один знаток из нашей военной миссии, выпросил у матросов уцелевшее крыло этой бабочки, а мне сказал накоротке, что это очень ценный экземпляр, в Москве дали бы за него две тысячи долларов.
Ангола – очень красивая страна. Мне за время службы много где пришлось побывать, но нигде я не видел такого чистого океана, таких красивых пляжей, такой насыщенной растительной зелени. Часто приходилось нести дежурство по ПМТО, ночью проверять посты, по «тревоге» занимать назначенные сектора обстрела, но усталости и угнетенности не чувствовалось. Наверное, потому что все это было на фоне роскошной тропической природы, под небом с незнакомыми яркими созвездиями. «Ковш» Большой Медведицы виделся там еле заметно, у самого горизонта, и был повернут вниз. По воскресеньям мы возили наших матросов на полтора-два часа на пляж, бывали на экскурсиях в прибрежной крепости Сан-Мигель, в музее города, в других местах.
На территории ПМТО росли большие деревья, что-то вроде баобабов, на которых жила масса разных попугаев и десятка полтора прикормленных хвостатых мартышек. Глядя на их проделки, невозможно было усомниться в верности теории Дарвина. Не раз наблюдал, как одна из обезьян спрыгивала с нижней ветки на спину пробегавшей мимо собаки (их было две, подарили с кораблей), седлала ее, вроде заправского кавалериста, ухватив за уши, а ошалевший пес под смех зрителей и вопли других обезьян мчался куда глаза глядят.
Стиральных машин у нас не было, стирали все вручную сами, а потом приходилось поглядывать, чтобы обезьяны при просушке не сперли постиранное. Помню, один недавно прибывший мичман устроил большую стирку и ушел спать на послеобеденную «сиесту», а через час со двора донеслись его истошные крики: «Поубиваю гадов»! Мы выскочили из келий и еле успели забрать у него автомат. Зрелище было незабываемое – на кроне высокого, метров тридцать, дерева были развешаны все интимные части мичманского туалета, и снять их оттуда не было никакой возможности. Там их со временем обезьяны и порвали на клочки.
Более неприятными соседями были ангольские кобры. Они убивают своих жертв метким плевком яда в глаз, и поэтому не возбранялось носить на шее цепочки с блестящими кулонами, чтобы яд попадал на них. Впрочем, знаю лишь один такой случай. Матрос днем работал на нашем небольшом участке, где выращивались помидоры, арбузы, и, видно, потревожил кобру. По счастливой случайности у парня на руке были часы с блестящим браслетом, и ядовитый плевок последовал туда. Он тут же прибежал в санчасть, рука пухла и багровела на глазах. Быстро отвезли в кубинский госпиталь (по дороге он уже потерял сознание), там сделали нужные инъекции и спасли.
Процесс уничтожения кобры не регламентировался, но был отработан до мелочей. Однажды я после построения шел в свой рабочий кабинет (недалеко от той самой грядки) и чуть не наступил на весьма приличный, метра в полтора, экземпляр. Я отскочил на безопасную дистанцию (шагов десять), а шедший за мной матрос поднял тревогу. Через минуту принявшая боевую стойку тварь была окружена набежавшими бойцами, которые, не переходя всем известную черту, засыпали ее градом булыжников, обломков кирпича и т. д. Змеюка некоторое время довольно ловко уклонялась, даже пыталась нападать, но была оглушена увесистой кирпичиной, после чего подскочившие охотники порубили ее на колбасные обрезки лопатами с пожарного щита.
Простые ангольцы – народ веселый и добродушный. Исключение, как помню, составляли только чины жандармерии. Наглые и надменные – впрочем, как и их собратья в других странах.
Недалеко от ПМТО был земляночный городок беженцев из провинций, где шла война, и оттуда часто приходили дети просить еды. Иногда они с необычайной ловкостью пролезали сквозь колючую проволоку и воровали белье на просушке, их ловили и отдавали на ближайший полицейский пост. Чаще они просто убегали. Редко, но бывало: залезали и взрослые воры. Это всегда случалось днем, так как все прекрасно знали, что ночью можно получить пулю от часового. Был анекдотический случай, когда один негр вытащил в «келье» кондиционер, залез в эту дыру и собрался уже унести бывшие там вещи, но перед этим решил отхлебнуть из найденной в холодильнике бутылки коньяка. Видно, бедолага раньше не пробовал ничего подобного, потому что выпил все имевшиеся там немалые запасы, крепко заснул на месте преступления и был к вечеру обнаружен вернувшимся хозяином.
Славяне местным тоже делали пакости. Один из моих матросов, по национальности чех из Закарпатья, ночью несколько раз уходил с поста, врывался в землянки беженцев и, под угрозой оружия, отбирал у них деньги, требовал алмазы и другие ценности. Подлеца «вычислили» и отправили в Союз, судили или нет, не знаю. Но это были исключения, а в целом отношения с простыми людьми были очень благожелательными.
Вечером во время дежурства, когда начальство уезжало в город, я приносил и ставил в «курилке» возле КПП свой маленький телевизор. Отдыхавшая смена смотрела фильмы (по одному из каналов шли бесконечные сериалы, а по другому – американские боевики и вестерны), а потом к шлагбауму подходили и смотрели окрестные жители, обычно молодые солдаты со своими подругами.
Бывало, подъезжала машина, и какой-нибудь негр, наверное, учившийся в Союзе, на приличном русском языке просил налить бак воды (водопровод в городе не работал), мы им не отказывали. Иногда подходил за подаянием какой-нибудь инвалид на костылях и вещмешком за спиной. Их в Луанде было много, молодые, в полевой форме. После ампутации их выписывали из госпиталя, а идти им было некуда. В моем детстве, в 50-е годы, помню, такие же инвалиды в форме сидели по вокзалам, базарам, ходили по улицам, еще не старые, но уже никому не нужные. Лицо войны везде одинаковое.
Кубинцы в Анголе производили впечатление отборных, вышколенных солдат. Раз в две недели мы ездили на их стрельбище в пригороде. И доводилось видеть, как толково, на пределе физических возможностей и не жалея боеприпасов (поставляемых из Союза) они готовили к бою своих людей. Я бывал в их военной миссии, в саперном батальоне, расположенном недалеко от нас, и мы приглашали кубинцев к себе в гости. У нас хотя и были специально отобранные матросы, но по исполнительности и «идейности», если так можно выразиться, кубинский солдат был на порядок выше.
Их офицеры относились к подчиненным жестче, чем наши. Однажды к нам по каким-то делам приехал их комбат. Часа два, пока тот решал свои вопросы, его водитель, почти не шелохнувшись, сидел на солнцепеке в машине. Я пожалел его и послал матроса пригласить его пообедать. Кубинец поблагодарил, но не вышел из машины. Когда я сказал их капитану, что неплохо бы покормить водителя, он посмотрел на меня с удивлением, но согласия не дал. Их офицеры вели себя более раскованно. Были не дураки выпить (впрочем, ни одного пьяного кубинца там я не видел), организовать обмен имевшегося у них в изобилии спиртного на нашу закуску, могли даже в застолье рассказать анекдот про Рауля (но не Фиделя!).
Совместных мероприятий с кубинцами было много, в основном на командном уровне (приемы по поводу различных праздников в их посольстве, военной миссии и у нас; ездили к ним на «Розалинду» – это что-то вроде базы отдыха на побережье океана; простые дружеские встречи). Были также встречи рядового состава, нашего и кубинского инженерного батальона, типа «Огонька», с номерами художественной самодеятельности.
В моем подразделении было, помнится, четверо белорусов, толковых работящих сельских парней, но записи с их адресами затерялись, никогда их больше не видел. После меня, где-то месяца через три, прибыл и был избран на должность секретаря парткома мой знакомый по СФ, земляк из Лельчицкого района Гомельской области, Павел Павлович Астровик. Он, по характеру прямой и честный человек, немало осложнил жизнь московским ставленникам из руководства ПМТО, которые занимались в основном не службой, а переправкой на военных кораблях различных дефицитных товаров своим покровителям в Союзе. Однако имел прочный авторитет у большинства офицеров и всего личного состава срочной службы, которых не позволял обворовывать. Сейчас он капитан 1-го ранга запаса, живет в пригороде Москвы, мог бы рассказать много интересного: пробыл в Анголе почти три года. Обычно на Радуницу приезжает в Белоруссию и заходит ко мне, вспоминаем службу и Анголу тоже.
Прибыл я в Анголу, помнится, 10 августа 1988 года. Убыл в отпуск на Родину в начале июня 1989-го, но там, после перенесенного заболевания тропической малярией, меня обследовали врачи, и больше в Африку не отправили.
Думаю, что малярия была поводом, а настоящая причина, очевидно, иная. Дело в том, что в руководстве ПМТО отношения были нездоровые, среди неугодных постоянно проводили «зачистки». Пример: подразделением аэродромного обеспечения командовал старый полковник, добрый, рассудительный, и как я помню, честный человек. Он несколько раз на партсобраниях критиковал руководство, довольно мягко, за пренебрежительное отношение к людям. Ему это припомнили. Его срок командировки заканчивался, но он ходатайствовал в Москве о ее продлении еще на год, и был уверен, что разрешение будет. Но пришло время, и его отправили в Союз. Через некоторое время я узнал от одного своего подчиненного, шифровальщика, что приказ об оставлении этого полковника на ПМТО был вовремя получен, но наш главный спрятал этот документ у себя в сейфе, а тем, кто о нем знал, приказал молчать. Я тоже на партсобраниях не пел ворью дифирамбы и, полагаю, стал неугоден. А возможно, дело было в том, что все уже шло к развалу страны, и номенклатура старалась побольше получить от назначений на должности за границей. После меня еще двое офицеров служили на моей должности, и оба тоже по одному году.
В боевых действиях я не участвовал, ранений не имел. Раза два попадал в городе в случайные перестрелки, там это дело обыденное. 16 октября 1988 года, в свой день рождения, чудом остался жив. Был дежурным офицером по части: расставил посты, уложил личный состав спать. Около часа ночи вышел за решетку КПП, на освещенный прожектором «пятачок», откуда хорошо был виден берег океана. Простоял там несколько минут – и потом вдруг вся красота как бы померкла, все вокруг перестало нравиться. Я сделал шаг назад, в тень, и в этот момент там, где я стоял, о металлическую решетку звякнули пули. Может, они были уже на излете, так как самого выстрела я не слышал. Не знаю, кто меня на этом освещенном пятачке выцелил, думаю, сам виноват, что туда вылез. На рассвете поискал вокруг и нашел одну расплющенную пулю, долго потом ее носил как талисман.
После возвращения домой как-то рассказал эту историю отцу, а он мне поведал похожую. В августе 1941 года, на Лужском рубеже южнее Ленинграда, остатки его полка попали под сильную немецкую бомбежку и обстрел. Спрятаться было негде, кругом только пни от спиленного леса. Лежали лицом в землю и только слышали, как кричат от боли их умирающие товарищи. И вдруг, рассказывал отец, пень, к которому он лежал головой, что-то перестал ему нравиться. Он переполз к соседнему, а через минуту место, где он лежал, перепахала пулеметная очередь из немецкого самолета, и тот пень разлетелся в щепки. Неужели это все случайность?
Капитан 2-го ранга запаса В. А. Лякин. 2009 год
На Новый 1989 год тоже дежурил по части. Часа в четыре утра, в неустановленное для доклада время, по рации из военной миссии запросили, все ли у нас в порядке. Спустя некоторое время оттуда приехал встревоженный офицер, обошел со мной все посты и кубрики личного состава. Потом сказал, что этой ночью недалеко от нас «унитовцы» пробрались в казарму правительственных войск и без единого выстрела, ножами, убили несколько десятков человек.
Наград за службу в Анголе не имею.
На Родину летел рейсом Аэрофлота в начале июня 1989 года. Со мной была группа моих подлежащих демобилизации матросов и еще несколько человек из радиороты. На Мальте была дозаправка, и там одного из радиороты задержала охрана аэропорта, так как он вышел в зал ожидания с самодельным плеером на больших квадратных батарейках (украденных из неприкосновенного запаса спецаппаратуры), и его заподозрили в попытке совершения теракта. Еле удалось убедить полицию, что это не части взрывного устройства, и отпустить «террориста».
Родина встретила как-то неласково. Серые тона, пустые магазины, мат на улицах, хамство… Сдали анализ на СПИД в какой-то московской военной клинике, и там я имел глупость признаться, что переболел малярией. Видимо, сообщили куда следует, и на Севере меня потащили в госпиталь на обследование, после чего решили, что больше к спецкомандировке не годен.
Пребывание в Анголе на мою дальнейшую жизнь и службу никак не повлияло, разве что появились кое-какие сбережения, на которые был куплен «ВАЗ» шестой модели. Уволился в запас в начале 1992 года в звании капитана 2-го ранга и вернулся в Белоруссию. Здоровья, конечно, нет, но это скорее последствия не Анголы, а многолетней службы за Полярным кругом.
Статуса воина-интернационалиста и никаких связанных с этим льгот не имею. Выдали при отъезде справку с печатью, что в такое-то время «исполнял интернациональный долг в НРА», но это просто бумажка. Статус интернационалиста на ПМТО имел только личный состав радиороты, поскольку они постоянно были на фронтах при наших военных советниках. Теоретически и мы могли, как нам рассказывали, этот статус получить, но для этого нужно было набрать 45 суток пребывания на фронтах по командировкам за подписью руководителя нашей военной миссии в Луанде. Один из моих офицеров смог, помню, набрать 17 суток, другие и того меньше.
Зато начальник ПМТО, финансист и несколько их приближенных, которые ни дня на фронте не были, такой статус и все полагающиеся льготы, как мне известно, получили. Понятно, за какие «заслуги». Года два назад смотрел по «НТВ» какую-то передачу об Африке и просто остолбенел, когда увидел эту личность, увешанную наградами, вроде незабвенного Леонида Ильича, повествующую о ходе боевых действий в Анголе и намекающую на свою в них выдающуюся роль. «Подвиги» криминального свойства он действительно совершал. Помню, я доставил какой-то секретный документ командиру десантного корабля, уходившего на родину. Его просторная каюта (которую, по закону, таможня не имела права досматривать) была вся, от палубы до подволока, заставлена коробками с компьютерами, видеомагнитофонами, косметикой и проч., и чтобы добраться до командирского сейфа, нам пришлось протискиваться боком вдоль переборки. А в каюту пихали всё новые и новые коробки, причем руководил этой «операцией» лично начальник ПМТО.
Своих воспоминаний ранее не публиковал, но была обо мне пара статей в белорусских газетах, где упоминалось о командировке в Анголу.
В настоящее время работаю научным сотрудником Калинковичского краеведческого музея. Автор семи книг по военной истории и краеведению. Член Союза писателей Беларуси.