Анатолий Павлович Давыдовский, полковник запаса, служил в Анголе в 1988-1989 годах в качестве военного советника[239]

– Родом я из Могилевской области, из города Глуска. Там окончил школу. Потом поступил в Пинский гидромелиоративный техникум, из техникума призвали в Вооруженные Силы, в 1965 году, на срочную службу. Служить попал в Печи, под Борисовом, в учебную часть. В 1966 году поступил в военное училище.

– Как созрело решение связать дальнейшую жизнь с армией?

– По разным причинам. Прежде всего потому что тогда нужно было служить три года. То есть, если бы оставался просто служить срочную, потерял бы три года, а ведь я в техникуме учился, а нужно было высшее образование получать. И, в общем-то, тогда это ценилось. Так я поступил в военное училище уже из армии.

– Какое училище Вы оканчивали?

– Казанское танковое.

После окончания у нас почти весь курс – из трехсот человек, трех рот, 270 или 280 человек – уехали служить за границу: в Германию, Польшу, Чехословакию. Я попал в Германию. Год был командиром взвода. Училище ведь я окончил поздновато по возрасту, а тогда было омоложение кадров, и возраст был одним из основных критериев при назначении на вышестоящую должность, на какие-то твои прочие заслуги не очень смотрели. Было такое у нас. Училище я окончил уже членом партии, и мне предложили возглавить комсомол – я стал секретарем комитета комсомола, роту уже перескочил. Это была уже капитанская должность. В том же полку, где был командиром взвода, в Харберштадте, в 3-й ударной армии. Так сложилось, что прошло время, нужно было заменяться – пять лет с семьей, три года холостяком – а мне предложили батальон и еще на год остаться. Что, в общем-то, было очень престижно. Я остался, конечно, служил еще год командиром батальона. С этой должности я поступил в ВПА – Военно-политическую академию имени Ленина в Москве.

После окончания академии у меня получилось с запада – на восток, в Забайкалье. Есть такая Борзя в Забайкальском ВО. Сначала я попал в Безречную, в 11-ю дивизию, четыре года там был. Потом назначили начальником политотдела укрепрайона, еще два года пробыл. В общей сложности шесть лет прослужил в Забайкалье. А оттуда на замену прибыл в Брест, в Южный городок. Проехал снова через весь Советский Союз.

В Красном Бору, в Бресте, прослужил два года замполитом танкового полка. Оттуда меня направили в Анголу. Когда вернулся из Анголы, тут у нас тоже шла реорганизация. Мне нужна была полковничья должность, и мне предложили арсенал в Чернобыльской зоне, и я поехал туда. Там получил полковника, и оттуда же, через почти три года, уволился в запас.

В Анголу направляли так. В ноябре 1987 года, после определенных мероприятий по месту службы здесь, в Бресте, мне позвонили, и я получил приказ прибыть в Москву – для командировки в страну, как тогда говорили, «с жарким тропическим климатом».

– Какие конкретно Вы проходили медкомиссии?

– Обычная сначала была медкомиссия, в Бресте. До этого уже несколько раз были предположения о командировках, я давно готовился к отъезду.

В Москве, в «десятке» так называемой, мы прошли какое-то собеседование, какую-то небольшую подготовку, с нами там беседовали ребята, офицеры, которые уже были в Анголе. Они нам рассказали, какие там есть нюансы, какие традиции, какие могут возникнуть проблемы. Говорили, что с собой взять, поскольку купить там – ничего не купишь. Особенно если, как я, попадаешь в зону боевых действий.

Перед тем как отпустить в командировку, нас, естественно, полностью переодели в штатское, утвердили финансовые аттестаты, вещевые аттестаты, которые мы взяли с собой. Причем вся одежда, в которую нас одели, была зарубежного производства, вплоть до галстука. После этого нас отпустили на выходные домой и сообщили, когда нужно прибыть. Нам подготовили документы, билеты, все прочее. Мы вернулись в Москву в понедельник, получили свои документы, сдали партийные билеты на Старой площади, в здании ЦК КПСС, сели на самолет в Шереметьево-2 и улетели.

Первая посадка у нас была в Белграде, а вторая – уже в Луанде, где-то 11 тысяч километров летели без остановок. До Белграда садились еще, кажется, в Киеве, там забирали еще пассажиров, рыбаков. Вообще, наших доставляли туда разными маршрутами. Другие останавливались в Риме. Когда мы летели обратно – и в отпуск, и когда окончательно возвращался уже – делали остановку на Мальте, там тоже была какая-то дозаправка, проверка состояния самолета итак далее.

Состав пассажиров был смешанный: были советники, как я, были и рыбаки, которые работали в Анголе, в прибрежных водах, и еще другие. Прибыли в Луанду – нас сразу отправили в советскую миссию, к главному военному советнику.

– Какого числа Вы прибыли в Луанду?

– Точно уже не помню. В ноябре 1987 года.

В миссии с нами тоже немножко побеседовали. Потом предложили написать, как мы представляем себе нашу дальнейшую работу. Мы все вместе сели и стали писать, как мы это видели.

А. П. Давыдовский с местными жителями. Куито-Куанавале, 1988 год

– В качестве кого Вы туда направлялись?

– Я направлялся в качестве военного советника – политработника. Там получил назначение на должность советника начальника политотдела десантно-штурмовой бригады. Направили в Куито-Куанавале, в зону боевых действий.

Осенью 1987 года в Куито-Куанавале готовилась большая операция: три наши – то есть фапловские – бригады готовились вытеснить подразделения Жонаса Савимби с их основных баз.

– Номера бригад помните?

– Моя была 38-я десантно-штурмовая[240]. Только я прибыл, когда эта операция уже закончилась, причем весьма неудачно. Три бригады были разбиты, все бежали, противник захватил много нашей техники, вытащили из джунглей, из болота. И потом наши самолеты летали на места боев и бомбили эту технику, чтобы уничтожить[241].

В Луанде нас определили на наши советские вертолеты, которые пилотировали наши экипажи, и вертолетами доставляли к месту назначения – то есть в Куито-Куанавале. Когда мы туда прибыли, в городе шли обстрелы, продолжались позиционные бои.

– Получается, взлетная полоса функционировала?

– Да, функционировала, хотя была немного повреждена. Там был хороший аэродром, только постоянно обстреливался артиллерией противника.

– Но был период, когда в Куито-Куанавале вообще нельзя было добраться по воздуху, только автоколоннами?

– О колоннах я позже расскажу. Колоннами в город шло снабжение из Менонге – это около 200 километров. Это была изначально прекрасная дорога, которую португалы делали, вероятно, руками анголан. Может, было иначе, но дорога хорошая. Правда, местами она была серьезно повреждена. Это была так называемая «дорога жизни». И она постоянно минировалась. Я позже часто ездил туда по служебным вопросам, налаживать обеспечение – так я насчитал более двухсот подорванных машин. Потом все это бульдозерами стащили в лес.

Бронетехника, колесные машины, топливозаправщики, танки – все было взорвано, причем так, что днище лопалось. Они – УНИТА – делали фугасы, подкладывали под обыкновенные мины. Причем взрыватель был разового действия: несколько машин проходит – такая мина не срабатывает, а потом взрывается уже в середине колонны. Впереди ведь пускали специальные тралы, чтобы дорогу почистить – так тралы проходили, а как шла непосредственно техника, происходил взрыв. В лесу вдоль дороги, на деревьях, было много засад, которые устраивали диверсанты противника – действовали как партизаны. Там же ставили осколочные мины направленного действия. Все это нужно было обезвреживать. В результате батальон, который занимался снабжением, доставкой продовольствия и оружия из Менонге на передовую, около месяца шел туда, в Куито-Куанавале, эти сто восемьдесят километров. Один наш советник в этом батальоне не выдержал, струсил, что называется. И начал, скажем так, дурака валять, требовать, чтобы его откомандировали. Ему «по партийной линии» такую красную черту в деле нарисовали. Но это так, к слову вспомнилось.

Туда мы прилетели так: вертолет не приземлялся, а завис над какими-то оставшимися постройками аэродрома, и нам сказали: вперед, прыгайте! Мы повыпрыгивали вместе со своими вещмешками. Ни документов, ни учетных карточек у нас с собой не было: просто переодели нас в форму ФАГОТА, дали пистолет, бронежилет и какие-то свои вещи мы взяли.

– Какие были пистолеты у вас?

– Наши, ПМ. Все наше оружие было, советское.

– А автоматы?

– Это мы получили на месте. Там уже у нас в машине были и автоматы, и гранатометы.

Как только мы прыгнули и приземлились, подъехали наши из бригад на машинах.

Кстати, все колесные машины у нас там были бразильского производства: «энжезы» – хозяйки-полуторатонки, ЕЕ. Они были нескольких модификаций, четырех, по-моему. Очень хорошие машины, наши КамАЗы им в подметки не годятся. Мы сразу попрыгали в эти машины и поехали туда, где дислоцировался наш командный пункт. Потому что противник же видел, что подходят вертолеты, и начал обстрел из артиллерии. Там, видимо, корректировщики огня находились где-то рядом, и они хорошо работали.

Мы прибыли на командный пункт.

Постепенно установился наш военный быт. Исполняли свои обязанности – я был в бригаде, – вели позиционные бои. Иногда выходили в небольшие рейды, в большие – нет. Уже после того как та операция наступательная прогорела. Во-первых, она была не подготовлена: ведь планировалась к годовщине Октябрьской революции, в спешке, многое было недоделано, много людей тогда погибло, и советники наши вынуждены были бежать кто в чем, которые были в этих бригадах, вплоть до того, что с собой только спички и сигареты в карманах и все…

Позже боевые действия были уже позиционные, периодичной активности. Стояли почти все время в обороне, за речкой Куито: сам город Куито-Куанавале был осажден.

Мы располагались в небольшом поселке, куда, видимо, португалы ездили охотиться, отдыхать, там располагалось тридцать домиков. Все было достаточно обустроено, причем по тамошним климатическим условиям. А во время боев мы жили в лесу: вырывали себе землянки, даже не землянки, а блиндажи, укрепляли их как следует.

Очень часто случались мощнейшие артобстрелы со стороны противника. Уже в 1988 году ими предпринималось контрнаступление на Куито-Куанавале, переправу разбили. У них хорошо работали дистанционно управляемые летательные аппараты, планеры. Летали и самолеты-разведчики. Довольно успешно бомбили. Там был такой «мост жизни» через реку Куито – его три раза взрывали. Первый раз взорвали подводные пловцы, второй – планеры; несколько сбили наши, а один достиг цели. А в третий раз, когда противник предпринял атаку, чтобы вытеснить какие-то наши части с противоположного берега Куито. Но тогда уже вмешались кубинцы. Мы были там как советники, у нас ничего не было, нас охраняли местные ребята, «гварда». А у кубинцев воевала регулярная армия. Вот они восстановили движение по дороге Менонге – Куито-Куанавале. Они установили свою охрану лагеря, который обустроили, перекрыли также дорогу, установили свои посты на расстоянии зенитного выстрела. Уже по дороге можно было ехать спокойно, и от Менонге до Куито-Куанавале – а я часто ездил – добирались часов за десять или восемь, не за месяц, как раньше. И потерь во время движения не несли, потому что везде стояли кубинцы.

С кубинскими военнослужащими. А. П. Давыдовский – в центре. Менонге, 1988 год

Когда противником была предпринята атака – потом это назвали сражением, битвой, хотя там было довольно ограниченное число войск, что с одной, что с другой стороны. В тех боях очень активно и результативно работали наши реактивные установки, БМ-21. У них дальность выстрела – до 25 километров. Прямо через речку: танки противника пошли на наши позиции, бээмки залп делают и сразу меняют место дислокации, потому что противник накрывает позицию сразу. Маневренные очень. Но с ними тоже уже работали кубинцы. Те стволы, которые были у нас, пушки 130-миллиметровые – были слабее артиллерии противника. У тех были G-5, «жэ синку», и G-6, «жэ сете» – артиллерия английского[242], по-моему, производства, которые стреляли активно-реактивными снарядами, то есть у этого снаряда был еще маршевый двигатель. Самоходка «жэ синку» была прицепная, а «жэ сете» на гусеничном ходу, они стояли батареей и стреляли на дальность более пятидесяти километров – 51-52. Наши никак не могли с ними тягаться. Авиация работала постоянно, они сбрасывали очень мощные бомбы. Но наши истребители, «МиГи», в воздухе господствовали, и как только они появлялись, так бомбардировщики противника тут же уходили.

– Кто летал на наших истребителях?

– В основном кубинцы. На вертолетах летали и анголане. Но ангольские экипажи несли большие потери в технике – в личном составе практически не несли, именно в технике. Потому что плохо управляли. Вплоть до того, что летит пара вертолетов, во время посадки зацепятся винтами, перевернулись – и машины в клочья. Мы с ними тоже летали, конечно, но не с большим удовольствием (улыбается).

Когда кубинцы предприняли танковую атаку во время контрнаступления, она тоже была не очень подготовлена, в результате погибло около 30 человек кубинцев. Танковая рота полностью была уничтожена.

Мемориал кубинцев. Куито-Куанавале, март 1989 года

– На каких танках воевали кубинцы?

– На советских. Но противник имел реактивные установки на джипах, типа базук. Они были более маневренные, и видимость в них более открытая. Там лесистая местность, танки без пехоты, без прикрытия пошли, и их всех пожгли в итоге. Где-то только через месяц потом мы эту зону заняли. Доставали из танков людей, они были в обгоревшей форме, почему-то в противогазах, уже разложившиеся, конечно… И тогда кубинцы учредили медаль «За оборону Куито-Куанавале»[243]. Я ею награжден. Таких наград в Советском Союзе мало. Еще меня наградили местной медалью «За защиту ангольской революции» 2-й степени.

С течением времени обстановка менялась. Политические какие-то проблемы решались более успешно, боевые действия были периодическими, не то чтобы постоянными. Мы стояли в обороне. Артобстрелы были каждый день, правда. Чуть только затихнет – приказ. У нас ведь шел день за три, или месяц за три, как в зоне боевых действий, и соответственно, зарплата была другая. Если перерыв в боевых действиях – платили 80 % валюты и 20 %, как мы говорили, «дубовых», и выслуга шла год в год или день в день. Кто был с семьями, получали 100 % постоянно, а мы были без семей, и 100 % нам засчитывали только в период боевых действий.

Через год, в ноябре 1988 года, я съездил в отпуск.

– Какая была продолжительность отпуска?

– По-моему, 45 суток. Уже точно не помню, с учетом дороги или не считая. В отпуске отдыхал на Клязьме, в санатории. После отпуска вернулся туда же, приехал, кажется, в декабре, ближе к концу, Новый год там встречал. Хорошо подготовились к празднику. В Советском Союзе тогда как раз были выборы в Верховный Совет, мы в них участвовали, наше руководство организовало и голосование, и все прочее. А боевые действия уже немножко сворачивались. Понемногу стали проводить реформирование и наших структур – я имею в виду, бригадного состава, – стали делать уже базы, где профессионально готовили ангольских военнослужащих, и потребность в наших военных специалистах, которые находились бы непосредственно в действующих частях, отпала. И в апреле 1989 года нас откомандировали в СССР.

Прибыли в Москву. Там снова проходили комиссии. Потом убыли не места своего бывшего пребывания. Я вернулся в Брест. В округе – Белорусском военном, то есть – получил назначение на арсенал – базу хранения боеприпасов Добруш-6, это за Гомелем, в лесу. Там был очень высокий радиационный фон, обстановка была неблагоприятная. И там я прослужил три года почти, без двух месяцев. Оттуда я уже увольнялся на пенсию. Семью я туда не привозил. Попытался, точнее, привез их на Новый год, думал, жена будет там в школе работать. Но… мы тогда предприняли ряд шагов, чтобы определить статус нашей зоны, поскольку непонятно было, кому мы подчиняемся, ситуация в СССР тогда была уже странная: вроде база подчинялась по командной линии Москве, а по партийной линии – округу, и в итоге нами никто не хотел толком заниматься.

Мы с командиром много ездили, много сделали. В итоге стали отселять людей оттуда: полностью вывели школу, вывели оттуда детский сад. До 1989 года это все там было, несмотря на фон, а фон был страшный: в среднем 62 кюри на квадратный километр, а в зоне, где большой лес, где находились у нас боеприпасы, там брали точечные пробы, и доходило до 500-600 кюри. Для примера могу сказать, что доплаты начинались от 5 кюри – вот и посчитайте. 15 кюри – это уже считалось зоной первоочередного отселения.

Оттуда я написал несколько рапортов, чтобы уволиться, потому что семья оставалась в Бресте, надо было определяться.

– В каком звании Вы уволились из армии?

– Полковником.

– А в каком звании убывали в Анголу?

– Подполковником. Полковника я получил уже на арсенале.

– Расскажите подробнее о медкомиссии, которую проходили перед поездкой в Анголу. Делались вам какие-нибудь прививки?

– Обязательно. Медкомиссию проходили и по месту службы, в Бресте, и в Москве. Прививки делали в Москве, все эти вопросы решались там. Когда прибыли из Анголы, тоже проходили медкомиссию, у нас брали и анализы крови, и прочие, и определили какой-то период адаптации, чтобы проверить наше состояние здоровья на предмет малярии и прочих неприятностей. Очень большая это была проблема для нас: люди, особенно белые, то есть мы, тяжело болели тропической малярией. Комар передает этот плазмодий от животного человеку, очень страдают печень, внутренние органы.

На фоне кимб – хижин местных жителей. Куито-Куанавале, март 1989 года. А. П. Давыдовский – второй слева

– Сами Вы болели?

– Я не болел. Правда, в медкнижке мне написали, что я болел пять раз (улыбается). Но это никакой роли в моей жизни не сыграло. Да и какое там у нас в зоне было медобслуживание? Был один военврач, майор, так у него из медикаментов была только докторская печать! Ничего не было. Если с нами что-то происходило, кубинцы помогали.

Кубинцы были очень хорошо там всем обеспечены, отлично у них работало снабжение, и они были очень хорошо подготовлены, все. Единственное, в чем они немного отставали от наших, – это техническая подготовка. А вот дисциплина, организованность, порядок, медицинское обслуживание, питание – на два порядка выше! Это я говорю сейчас смело, потому что это было именно так. Даже в каких-то примитивных простых вопросах. Например, у них в зоне боевых действий были регулярные войска. Они сняли с грузовиков рефрижераторы, подключили к электростанции, у них там хранились продукты, мясо, птица, рыба. У нас ведь никакого там не было электроснабжения, только такие вот переносные электростанции. Солдаты у них для профилактики малярии получали самые современные препараты: французский «фанзидар», хину. А нам ничего не давали, только делагил, и то скорее для того, чтобы «замутить мозги», то есть чтобы показать, что профилактика проводится.

С другой стороны, в Луанде был хороший госпиталь и хорошее медобслуживание, там работали наши медики – жены переводчиков и советников в том числе, и другие специалисты. А вот у нас, на юге, все было примитивно.

Ребята, которые болели малярией, очень тяжело это переносили – обездвиживались, теряли память, становились неадекватными. Конечно, кубинцы выручали: на три-четыре дня ставили капельницы с физраствором, несколько литров, лечили. Кормили немножко куриным бульончиком, потому что человек практически ничего не ест, рвота, понос… А вот анголане укусов этих комаров почему-то не боялись. Наверное, иммунитет выработался. С другой стороны, у них со здоровьем были другие проблемы – прежде всего от недоедания.

Об особенностях нашего быта, жизни повседневной… Я могу только по войскам судить. Вспоминаются некоторые интересные нюансы. Многие командиры, офицеры ангольские, учились в Советском Союзе, в Москве. Командир бригады, в которой я находился, оканчивал наши курсы «Выстрел». Имени его я не помню, тем более что они все себе брали клички, псевдонимы. Резкий был мужик, очень неорганизованный, его быстро убрали от нас. Сначала он задавил своего солдата, потом очень жестоко расправился с солдатами противника, когда на операции ходили. Например, был локальный бой, в который пришлось вступить разведподразделению, так он накидал на трансмиссию оторванных ног в ботинках и хвалился, что мол, так воевать надо. А на самом деле он больше пьянствовал, ходил по кимбам, где жили женщины. Сел за руль – задавил солдата.

Солдаты там очень активно дезертировали. Впрочем, как их мобилизовали, так они и служили. Наберут – и на какой срок, сколько им служить, как служить, никто не знает. Кто поймал, тот и мобилизовал, хоть ФАГОТА, хоть УНИТА. Зарплату им по нескольку месяцев не платили, питание было скудное, и офицеры очень много воровали. Так что солдатам было довольно трудно, и они бегали. Помню, в 1988 году появилось сообщение, что начфин везет зарплату – мешки кванз, вертолетом – так все дезертиры сбежались обратно за зарплатой (смеется)! Если оставлялись позиции, даже в связи с переменой места дислокации, не отступления – потом идешь во главе, собираешь автоматы, минометы, мины, которые солдаты побросали. Бросали всё! Технику особо не бросали – впрочем, ее особо у них в распоряжении не было. А вот стрелковое оружие, минометы 82-миллиметровые – это бросали. Хотя работали они с минометами очень красиво: плиту снимали, брали сапог или ботинок вместо плиты, в песке устанавливали, в итоге пуляли так, что из миномета очередь шла, как из автомата (смеется).

Я проводил разного рода учения, батальонные, хотя трудно было собрать офицеров, которые были все время где-то на позиции. Устроил упражнения по стрельбе из автоматов, только для офицеров. Они любили пулять не глядя! Сделали из ящиков мишени, вешали их на кабели телефонные, это все поднималось на нужный уровень. Правда, не нашлось зеленой бумаги, так мы им сказали: вы воюете против белых, юаровцев, так вот вам белые мишени (смеется). Все было утверждено, я собрал сорок или чуть больше офицеров, выполнили два или три упражнения.

Вообще, уровень подготовки солдат был очень невысокий. Хотя те одиннадцать или двенадцать солдат, которые должны были нас охранять, наша «гварда», они ценили, что им доверили нас, старались, и бывали случаи, что они во время артобстрелов даже пытались нас своими телами накрыть.

Еще одна интересная, характерная для анголан черта – устойчивость к боли. Получил ранение – никогда не кричит, не стонет, стопу оторвало – тряпкой замотал и ковыляет, как может, палку зажал под мышкой и вперед. Это поражало.

– У анголан было в войсках медобслуживание?

– Какое-то было, но незначительное. Вообще, все, что касалось медобслуживания, решалось через кубинцев, как только возникали какие-то сложности. Например, во время операции, когда три бригады были разбиты.

Помню, как сбили южноафриканского летчика, кажется, майора, самолет упал в шану – пойму реки, практически в болото. Летчик остался цел. Его оттуда достали, сфотографировали, кубинцы сделали листовку – мол, вот так с каждым будет – забрасывали эти листовки на ту сторону. У него полетная карта была, и оказалось, что маршрут пролегал через Мозамбик, он летал со стороны Намибии, через Мозамбик на юг Анголы. Может, там тоже были цели для бомбежек. Летали они на «миражах».

Из оружия, которым воевал противник, особую опасность для нас представляли – они непредсказуемые были – установки «Валькирия». То есть, система залпового огня. Она была хуже наших «бээмок» двадцать первых, наши били точно, а эти были начинены шариками: визжит, летит черт знает куда, шарики эти вокруг разлетаются… Именно так, уже после того, как я приехал туда, погиб полковник из Одесского военного округа, в Куито-Куанавале: шарик попал в шею, когда он инструктировал наряд. Начался обстрел, молодые шустрые ребята все рванули в убежище, а он не добежал. А он тогда уже должен был заменяться, жена в Москву приехала, ждала его там, чтобы в Одессу возвращаться, и вот – дождалась[244].

И еще накануне моего приезда у нас погиб переводчик, старший лейтенант[245]. Он с бригадой пошел на операцию, вышли из БТРа, сидели под деревом, сработала мина из миномета, ему оторвало руку, а эвакуировать в течение нескольких дней не могли, и – жара, гангрена, и так он погиб… Скандал был достаточно большой. Поскольку когда они – да и все мы – ехали туда, в Анголу, по документам мы не обязаны были участвовать в боевых действиях. А его отец был не последний человек, у переводчиков практически у всех отцы были интересные люди, будем так говорить, высокопоставленные (смеется). Отец этого переводчика приезжал, пытался разобраться, почему так произошло[246]. Главным военным советником был тогда генерал-лейтенант Гусев.

Если вспоминать еще факты, не сплетни – там было достаточно хорошее снабжение. Плюс – валютная страна, командировочные в валюте выплачивались. И приезжали, кто на собрание, кто на инструктаж, побудут день-два, шмоток наберут, еще чего-то наберут, а заодно и справочку возьмут, что были в зоне боевых действий, воины-интернационалисты, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такие вот случались нехорошие примеры.

– А случалось такое, что те, кто действительно находился в зоне боевых действий, не имели таких справок и не могли доказать свое участие в войне?

– Я с таким не сталкивался. Сам я приехал в Брест, и мне уже здесь по документам выдали удостоверение участника боевых действий.

– У Вас вообще не было проблем с получением этих документов?

– Нет, в округе у нас не было проблем. Это не Чечня, как потом аукнулось. У меня все было в порядке, я вернулся из Анголы в апреле 1989 года, а в августе мне выдали удостоверение. Хотя я думал, что это автоматически сделают, а оказалось, что надо обращаться специально. Я обратился в политуправление штаба округа – я ведь сам политработник.

– Вернемся к началу Вашей командировки. Перед отъездом в Анголу вы проходили инструктаж, вам объясняли круг ваших обязанностей. А то, с чем столкнулись на месте, сильно отличалось от предполагаемого?

– Я до сих пор помню, что инструктаж, что в Москве, что на месте, не содержал ничего конкретного. Общие фразы, общие рекомендации. Необходимо было ориентироваться самому.

Нас предупреждали, что у анголан такой характер: они очень любят подарки. Мы брали с собой кто часы, кто ремень кожаный, для них это было существенно, как знак расположения. В то же время они не испытывали к нам чувства благодарности – такое ощущение, что им обязаны.

– Что конкретно приходилось делать в боевых условиях?

– В бригаде я даже вел дневник. Там я расписывал, что и как происходило. Ежедневно были какие-то боевые действия, велись обстрелы, менялась дислокация. Проводили занятия, занимались боевой подготовкой. Политподготовка проводилась. Даже такой там был довольно тяжелый случай, когда во время занятий с артиллерией сидели в капонире. А боеприпасы у юаровских «жэ синку» были разного действия: были фугасные, и были осколочные с дистанционным взрывателем, которые срабатывали метрах в двадцати над землей. Вся рота на политзанятиях тогда погибла от такого вот снаряда. Рота – тридцать человек. Кто-то там опоздал, находился вдалеке от капонира, и все равно погибли, такая сила была взрыва.

Возле нашего места расположения находился командный пункт командира бригады. Ежедневно утром проводились совещания – мы прибывали туда, планировали действия на день, беседовали. Такая была особенность, нам это еще заранее объяснили: если хочешь провести в действие какое-то свое решение, нужно подвести подсоветного к этому решению так, как будто он сам додумался до его принятия, иначе ничего не получится, не убедишь ни за что, еще и все наоборот сделает (улыбается). Так что сказать в лоб, что надо, мол, так и так, было нельзя, нужно было аккуратно подвести, чтоб вот такую операцию провести, и так далее, не крупную, конечно, местного масштаба – усилить оборону на каком-то фланге, еще что-нибудь.

– С подсоветными Вы работали через переводчика?

– Через переводчика.

– Имен переводчиков не помните?

– Вот только имена и помню некоторые, фамилий уже точно не помню. Был Саша из Барановичей, он еще потом ко мне сюда в Брест приезжал, он оканчивал наш институт иностранных языков в Минске. Он был недолго. Всего у меня три переводчика сменилось. Второй переводчик был, по-моему, из Пятигорска… или из Минеральных Вод, капитан, тоже Саша. Третий переводчик приехал из Москвы, со второго или третьего курса Военного института, как на стажировку, я тогда уже уезжал. Помню, что отец этого третьего переводчика был полковник, завгар Министерства обороны. Пономарев, лейтенант Пономарев.

Оплата у нас была в инвалюте – был так называемый инвалютный рубль, как единица перерасчета: 70 рублей – 100 долларов. Моя зарплата была, если считать по инвалютным рублям и перевести в доллары, около 820-830 долларов. Главный военный советник получал 1200-1300 долларов, в месяц, конечно.

Помню, что меня поразила ангольская денежная единица – кванза, по названию их главной реки – Кванза. Когда были проблемы с питанием – ничего свежего не было, консервы, а от этого ведь и волосы выпадают, и зубы шатаются, – мы пытались ездить в Лубанго и Намиб, то есть Мосамедеш, тогда он так назывался, за продуктами. Летали самолетом, причем через Менонге и Луанду, напрямик не летали. Там закупали рыбу, овощи, фрукты. Скидывались на это дело, и я с переводчиком летал. Закупали это все только на кванзы.

Очень интересно, как можно было получить эти кванзы: нам могли давать их за доллары, но курс был очень интересный, скорее грабительский. Поэтому, не скрою, мы всячески пытались что-то обменять, или даже продать из вещей, чтобы получить, таким образом, кванзу, но не менять доллары. Многие, конечно, такие были жмоты, что отказывали себе во всем, даже самом необходимом.

Снабжение было такое: пароход приходит, и если на рынке что-то появилось свежее – значит, с этого парохода. Воровали там по страшному! Смотришь с самолета на Луанду, или на другой какой город, когда самолет идет на посадку, и видишь: везде свалки, какие-то пакеты, банки, и такие же стихийные рынки. Своего продовольствия у них было очень мало, там, где я находился, только какие-то зерновые выращивали.

Вот Лубанго – это исключение, это «город вечной весны», как его называли. Там даже вермахт в годы войны строил санатории для своих офицеров, я был в этом санатории: там жили наши зенитчики. Прекрасное курортное место. Чудесный город, умеренный климат, высота примерно под тысячу метров над уровнем моря, и круглый год все растет. И прекрасно растет. И цитрусовые, и злаки, и нашей полосы культуры, и лук, и чеснок, и груши, и яблоки в изобилии. На полях – и перцы, и дыни, и арбузы. Они кооперативы сельскохозяйственные создавали. Мы приезжали туда за покупками. Я ездил за рыбой на машине – в Лубанго тоже была наша миссия, советник там был полковник Шишкин, мы были знакомы еще по Германии, вместе там служили. И этот Шишкин давал нам машину, прапорщика, мы с переводчиком садились и ехали закупаться для своих. С этими покупками добирались в Мосамедеш, загружались там в самолет – и в Менонге. Нам все из округа собирали эту кванзу, и мы на всех привозили продукты.

На базах – Шишкин договаривался – могли мы брать и какое-то спиртное, и консервы. Я имею в виду базы в округе Лубанго. Там вообще в городе был и аэропорт большой, и школы, которые готовили специалистов, и там постоянно находился лидер СВАПО из Намибии, Нуйома[247], такой бородатый. Я его видел несколько раз. Познакомиться не довелось, но в самолете несколько раз вместе летали.

Что меня тогда поразило: в таком сельскохозяйственном кооперативе действительно можно было вырастить все. Небольшие фермы, или как их еще назвать. Там работали португалы, которые остались в Анголе: не все ведь уехали, убежали. И вот там – у нас такого не было тогда, да и сейчас нет: когда сады цветут, особенно цитрусовые, ночью на больших столбах работает освещение, чтобы пчелы и прочие насекомые летали, чтобы опыление продолжалось. У нас ведь не было такого! Прямо на весь огромный сад, стоят линии, и специальное освещение, ночью едешь – видно. Очень продуманная техника.

Цены были самые своеобразные: все овощи, фрукты, что мы покупали – в пределах 70 кванз за килограмм. Рыба – тоже 70-80 кванз. Картошка – 300 кванз за килограмм. А одеколон – тысячу кванз, что ли. Сразу видно, что было редкостью, что ценилось дороже. Еще для сравнения могу сказать, что перепад в зарплате между офицерами и рядовыми – в два-три раза, не более. У нас это десятки, а то и сотни раз. А там: командир бригады получал 18 тысяч кванз, а солдат – 7-8 тысяч. Офицер младший – 10-12 тысяч. Но учитывая тамошнее снабжение, когда бутылка виски стоила 22 тысячи – на базе три тысячи, а на рынке 22, можно оценить, что это были за деньги. Мешок сахара стоил 95 тысяч кванз. Это тоже на черном рынке. В Лубанго можно было взять на базе, там снабжение было хоть какое, но и то только с разрешения командующего округом! Мы писали ему списки, что нам нужно, он нам почти все вычеркивал (смеется). Переводчик, который со мной работал, не из моей бригады, из другой – он знал этого командующего лично, мы вместе приезжали в Лубанго, делали несколько ходок, пока в обстрелах и бомбежках было затишье. Хотя все эти наши вояжи были опаснее, чем нахождение под обстрелом, в окопе, потому что самолеты сбивались, и очень часто. Еще до моей командировки поехал в Анголу советник из нашего полка – 150-го мотострелкового – зампотыл Миша Жерносек[248], погиб там же, в Куито-Куанавале, на том же аэродроме, с которого я потом взлетал. Он буквально месяц там пробыл и погиб, самолет взлетал – и его сбили.

Когда мы там были, тоже были интересные нюансы. Кубинцы, когда вылетали в свою зону из Менонге, они, учитывая, что может быть какая-то утечка информации, меняли курс или пускали вертолеты прямо над дорогой на предельно малой высоте, на бреющем полете, что называется, что по бокам были деревья видны. Чтобы его «стингером» не достали.

При подходе к шане, к открытой местности, обстрел этой местности с вертолета велся в любом случае, независимо от того, заметили кого-то или нет: при подходе работали носовые пулеметы, потом, на выходе, бортовые. Я сразу, когда мы в первый раз летели с нашим экипажем, советским, заметил: летим низко, иллюминаторы открыты, и как только начали работать пулеметы – в салоне сразу появился запах пороховой гари. Мы еще подумали, кто летел в первый раз, что все, что-то не то, а потом пилот нам сказал, что мол, ребята, успокойтесь, это просто профилактика (улыбается). И еще – даже в глубине обороны очень редко сажали вертолеты, обычно они зависали над объектом, и или сбрасывали груз, или люди, если были, прыгали с парашютом. Когда я спрашивал, почему так, мне ответили примерно так: если мы посадим вертолет, то один вылезет, а десять залезут, и не выгонишь (смеется)]

Все перевозки крупные осуществлялись в основном самолетами Ил-76, и пассажирские, и грузовые. Мы спокойно ими перемещались. Причем мы на борту находились с оружием, у нас оружие не изымали, а вот анголане, даже офицеры, оружие сдавали. И когда шла разгрузка самолета, я в Мосамедеше часто это наблюдал, разгружают продукты, рыбу сушеную, вяленую – они это хватают, сколько могут, за пазуху прячут, а старший с дубиной ходит (улыбается)]

– То есть, в целому вас продуктов хватало?

– В целом да. Мы получали продукты по линии ФАГОТА. Когда шли боевые действия, мы получали паек – в принципе, нормальный, его хватало, но все это надоедало, все эти крупы и консервы, хотелось свежего. У нас была «умбурка» – голландская тушенка. Были французские консервы, особенно сгущенное молоко хорошее. Окорочка куриные. Еще мы могли себе за доллары делать заказы по «Совиспано», разные заказы, и раз в месяц прилетал вертолет и нам это привозили, кто что заказал: напитки, продукты, ту же картошку, которая, если так заказывать, стоила килограмм – 1 доллар. Я шутил, что дали бы белорусу доллар за килограмм картошки, которая десять копеек тут стоила, так он бы ее и на крыше вырастил (смеется)] В Анголе растет не картошка, а батат, так он сладкий, а «Совиспано» привозила нормальную картошку по заказу.

Привозили воблу в банках, капусту в банках, тушенку, все наше, советское, и это не шло ни в какое сравнение ни с французской, ни с голландской! Наши консервы были – блеск, а их – как мыло на вкус. «Умбурка», которая у нас тоже была, голландская, делалась так, по словам владельца той фирмы, что их выпускала: корова заходит на скотобойню, и я все полностью использую, не могу использовать только ее «му-му», а и рога, и копыта, и все остальное использую! И в эту «умбурку» шли соскребыши мяса с кости, которые переваривались со специями и закатывались в высокие банки. Это была самая плебейская пища, скажем прямо. Но дешевая!

Еще мы заказывали минеральную воду, нашу «боржоми». Бутылка полулитровая, стеклянная, стоила в полтора раза дороже, чем банка пива, которые уже тогда появились. Тогда уже появились и пепси-кола, и прочие – в баночках нам это привозили.

У меня был повар – Мануэль, боец из бригады, молодой парень, очень добросовестный, он очень ценил свое место, готовил хорошо. Мы привезли с собой «шмели». Разводили костер, воды набирали в речке, колодцев ведь не было, брали 30-литровые термосы, 15 минут воду кипятили, наливали в эти термосы, и эту уже обработанную воду использовали, чтобы и готовить, и пить. Только после 15-минутного кипячения. А анголане воду пили прямо оттуда: ямку в шане выкопают, поставят рогульку, повесят баночку из-под консервов, и туда капает, а они потом это пьют. И никаких вопросов, ничем не болели!

Что еще поразило, какие их обычаи и традиции. Когда я был на плантации, брал у них овощи, капусту и прочие – там была хорошая плантация, хорошая земля – видел такую картину. Бригадир – мужчина, а в поле работают одни женщины. Стоит какое-то дерево большое среди поля, не баобаб, что-то другое – и все мужчины сидят там и курят. Я с переводчиком подхожу, спрашиваю, что такое и почему, и мне отвечают: мы воины, мы работать на земле не должны. Спрашиваю: а зачем тебе кинжал? Отвечает: мясо резать, когда ем.

При этом вояки они были никудышные. Патриотизм был какой-то, но у них было очень много внутренних проблем, которые до нас доходили не вполне: нужно было ориентироваться, языки знать хорошо. Часто они передавали противнику информацию… Сложности были, в общем. Стоит позицию артиллерии поменять – сразу начинают долбить, то есть информация о смене позиций уже ушла. Начальник артиллерии округа – анголанин, его потом свои же убили, ехал в маленькой легковой «энжезе» и грузовик его протаранил ночью, смял и скрылся – убили именно за то, что работал и на ту, и на другую сторону. Не могу сказать точно, но, скорее всего, за это.

– В Вашем окружении среди ангольских военных были те, кто говорил по-русски?

– Нет. Даже те, кто оканчивал наши учебные заведения, говорили по-русски очень плохо. Может, в столице были те, кто хорошо знал русский, но среди наших подсоветных таких не нашлось.

Еще вспоминаются такие детали. В Лубанго, в миссии – там боевые действия не шли, там они вели очень размеренный образ жизни, в волейбол играли, банька у них там была, очень спокойно все – была уборщица, негритянка, и у нее был сынок. Лет семь… нет, больше, к десяти, почти подросток. Он все время, когда она убирала у наших в миссии, ходил туда. Так вот он по-русски разговаривал прекрасно, на чистейшем русском языке! Его просили перевести, когда срочно было нужно – такого пацаненка (улыбается)] А он все объяснял, рассказывал, и на португальском очень хорошо говорил, и на местных своих наречиях.

Наречия разные, племена разные, разные своеобразные традиции. Об этом можно долго рассказывать. Особенно такие традиции запомнились, схожие, наверное, с мусульманскими: мальчикам делают обрезание. Те племена, что жили у нас в зоне, в районе Куито-Куанавале, делали мальчикам обрезание, как я потом узнал. Мы ходили на речку, воду брать или постирать, пацанята бегают голышом, в воде возятся, речка-то небольшая, а как наступает более прохладное время – продолжают бегать, только все это у них уже глиной замазано. У кого замазано – тот уже этот ритуал прошел. У девушек тоже интересно: когда девушка взрослеет, она должна стать женщиной, потерять девственность, со старшим своим родственником, иначе никто не возьмет замуж. И когда обряд этот совершается, они, конечно, все это обставляют торжественно, поют, пляшут, играют на тамтамах своих. Музыкальные инструменты делались у них так: берут топливный бак из машины, жердь, прикрепляют на веревках, и двое несут, а третий молотит по этому баку! Вот такая музыка.

А сами они очень ритмичные, музыкальные. Если музыку включишь – танцуют красиво, очень ритмично у них все это получается. Очень популярным был у них тогда Хулио Иглесиас, везде звучал. Нашим он тоже нравился. У нас уже были плейеры, и там купили, и свое что-то привезли.

На связь мы выходили раз в сутки, получали информацию. А какая-то наша волна всегда работала глубокой ночью, мы к ней подключались и получали информацию, что происходило с Союзом. Несколько минут шла эта трансляция, как земля поворачивалась. Так мы услышали о землетрясении в Армении. Слушали, записывали. Газеты нам туда доставлялись через месяц, с опозданием. Письма так же – пачками.

Сами печатали там фотографии. У меня сохранились фотографии с анголанками, видно, что у замужних и незамужних разные головные уборы, как кокошники. Ходят голенькие до пояса. Извините – оправляются стоя. Я как заметил – страшно удивился. В Лубанго, помню, смотрю в окно – а там высотка, внизу забор был и рядом дорожка, улица, и вижу – идет женщина какая-то, остановилась, постояла и пошла дальше (смеется)] Не сразу понял, зачем.

Отношения семейные своеобразные. Солдаты наши – они знали своих матерей, может, некоторые даже письма писали, кто писать умел. Отцов никто не знал.

Один из первых памятников, которые я там увидел, в Луанде, построили португалы. Красивое место очень, и на постаменте вместо памятника какому-то португалу – его снесли – поставили другой: три женщины – одна несет боеприпасы, вторая держит ребенка, и третья что-то еще изображает. То есть, они – трудяги.

В Лубанго мы бывали в парке. Прекрасный парк – в Советском Союзе таких было мало. Там несколько бассейнов, в одном из них можно проводить соревнования на байдарках. Действующая православная часовенка. Что меня поразило в хорошем смысле – впрочем, это тоже португалы делали – обезьянник, в частности – что там нет захоронений, памятников. Это ведь у нас такая традиция была – поставить памятник воинам, погибшим, или даже захоронить их в местах массового отдыха, гуляний! Это же абсурд, дикость! Помню, когда был в Азербайджане, когда у них были проблемы с Карабахом, тоже памятников наделали, и люди туда не ходят отдыхать – ведь это могилы! Нельзя места отдыха превращать в кладбища! А там, в Анголе, такого не было, и меня это приятно поразило. Я-то помнил, что у нас в каждом парке есть или памятник, или могила какая-нибудь братская, хоть это и неправильно. Это я говорю свое мнение.

Сохранились фотографии с кубинскими советниками. Там ведь были кубинские регулярные части, а какое-то время спустя они параллельно ввели своих советников в бригады ангольские, параллельно с нами. Такой же был состав, приблизительно в тех же званиях, но – нас охраняли 11 ангольцев, «гварда» наша, а у них была своя охрана – специальный взвод, 35-36 человек примерно, все отлично подготовленные, раскачанные капитально. Мы отмечали у них очень хорошие отношения между офицерами и солдатами, почти никаких различий. Прислали им ром на праздник в честь штурма казармы Монкада, кажется, и офицерам, и солдатам полагалось. И столы были практически одни и те же, где питались офицеры и солдаты, всем наливали по рюмочке в честь праздника. Но: поступила какая-то команда – сразу включается субординация и солдат превращается в подчиненного, никакой фамильярности, никаких возражений! Мгновенно перестраивались, мгновенно все выполнялось.

– Кубинцы говорили по-русски?

– Кубинцы говорили, причем достаточно хорошо. Многие из них оканчивали наши учебные заведения. Политработники, с которыми я общался, оканчивали Минское военно-политическое училище. И жены у многих были из Союза, даже из Минска. Они шутили тогда: кто самый большой зверь? Начинаешь гадать, кит там или слон, или еще каких животных самых больших вспоминать. А они в ответ: нет, самый большой зверь – это кубинец. Почему – отвечает: я здесь, в Анголе, а рога у меня растут аж на Кубе!

– Многие вспоминают, что у кубинцев было очень хорошее чувство юмора.

– Да вообще они были очень хорошие ребята! Могу много о них рассказывать.

В то же время их труд, ратный труд, очень плохо оплачивался. Один мне сам говорил: вот я тут, хоть и на всем готовом, получаю триста с чем-то песо, а жена – кстати, из Минска – преподает русский язык в университете в Гаване и получает пятьсот с чем-то песо.

Чернокожие кубинцы сильно отличались от ангольцев. Казалось бы, тоже черные – но они были красивыми, у них нет вывернутых носов и губ, они этим отличаются от анголан, хотя цвет кожи был почти одинаковый. Сами себя они называли «шоколадными», не «черными».

В Менонге, в миссии, у нас жили обезьянки. Вот такой был быт, как на фотографии видно: сами стригли друг друга. Еще фотография: после операции, в 1988 году, весной, когда кубинцы из наших БМ-21 разбили несколько подразделений, мы там захватили целые танки! Экипажи противника бросали танки прямо на ходу и убегали, а танки шли вперед, пока не заканчивалось горючее. Мы потом катались на этих танках.

Со мной в Куито-Куанавале советником по артиллерии служил Витя Милюков, из Украины. Он получил там орден Красной Звезды. Один орден Красной Звезды он получил в Афганистане, и второй – в Анголе. Еще был Полякин Юрий Ильич – был старшим советником, преподаватель из Рязанского воздушно-десантного училища, полковник. Он потом без замены уехал, можно сказать, самовольно, настоял, чтобы его отправили.

Поначалу фотографировали «поларойдом», а потом я уже стал печатать обыкновенные снимки, черно-белые. «Поларойдом» было дорого снимать: блок на 20 фотографий стоил 20 с чем-то долларов, а сам фотоаппарат, «поларойд» этот – 60-70 долларов.

Еще, когда не было боевых действий, мы вырастили в своем хозяйстве живность. На Новый год застрелили поросенка, наготовили всего, кубинцев и анголан пригласили и съели этого поросенка за один присест!

Когда приезжали в Луанду, сразу чувствовался контраст – я имею в виду по погоде. Там, где мы находились, был относительно нормальный климат, потому что горы. В Луанде, на побережье, сразу чувствовалась влажность: там ведь океан, и этот воздух соленый, вообще невозможно было находиться, одежда промокала не от пота, а от этой влажности. А на океан нас самих не пускали, иногда только организованно по выходным дням вывозили. В номере все прогревается. В бочку с водой залезешь – легче.

Еще вспоминаю о местных жителях. Все травы они называли «капи», то есть соломенные крыши – крыши-«капи». А еще, чтобы змеи не заползали в дом, они вокруг своих кимбушек, хижин, все выжигали, чтобы был только желтенький песочек и никакой травы.

– Расскажите еще немного о повседневном быте.

– Вот как мы обустроили свой КП. У нас там росло большое дерево. Под этим деревом мы в метра два сделали накат, выкопали землянку, разделили ее, как на купе в вагоне, обили их досками из ящиков из-под боеприпасов, кровати с одеялами устроили, сделали вентиляцию от аккумулятора, я сетки поставил, так что ни комары, ни змеи туда не добирались. Это был уже второй наш КП. Первый был похуже, там и крысы, и мыши бегали, по голове ходили, и тараканы, и дышать было нечем.

Была у нас столовая, полузаглубленная. Когда во время обстрела там сидели, звуки слышались, как будто по бочке кто-то стукнул.

– Со змеями не приходилось сталкиваться?

– Было несколько случаев, на КП, еще на старом, у комбрига. Мы там находились, вдруг слышу – стрельба началась, сначала из пистолета, потом из автомата. Мы подумали, что уже какая-то заварушка там началась. Выходим – а там, оказывается, змея такая голубоватая, метра три в длину. Они пытались ее сначала из пистолета застрелить, а удалось это сделать в итоге из автомата. Потом собаки ее сожрали.

Вообще змеи были, конечно. Два случая были прямо у нас, в бригаде. Однажды змея укусила анголанина, солдатика, не знаю, выжил он или нет. Рука стала не черной, а синей… А еще однажды змея укусила кубинца. Тоже – такие детали рассказываю интимные, но так было, жизнь. Кубинец пошел оправиться, сел, и змея его именно туда и укусила, и он умер. После этого случая мы сразу такой хороший туалет там отгрохали, с колючкой! Чтобы такого не случилось больше.

Когда строили КП, я специально выбрал дерево большое, чтобы если, не дай бог, из миномета стрелять будут, то мина сработает на дереве. Только все равно не пробила бы, потому что мы сделали такое слоеное укрытие, сняли кузова с разбитых машин, а они все толстостенные были, поставили, потом резина, потом дерево, потом еще слои. Короче, папуасы покопались для нас. А копать там одно удовольствие, потому что сухо. Хотя раз нас чуть там не залило, потому что пошел ливень, и вода как хлынула, но мы успели выскочить и все закрыли. А то – как крыс бы затопило.

Туда, в Анголу, и к нам в Менонге, приезжали музыкальные группы, давали представления. Еще приезжали представители духовенства – миссионеры – и миссии Красного Креста. Когда затихали боевые действия, приезжали и в Куито-Куанавале.

– Вы купались в реке Куито – а крокодилов не боялись?

– Крокодилов – не боялись. Их называли «жэкарэ».

Как-то были на речке с охраной. Они там сбили какую-то пасаринью – то есть, птичку какую-то болотную, у них все птицы – «пасаринью». Она упала и на кустике повисла, над шаной. Я поплыл ее доставать – а охранники очень боялись, они даже и не раздевались около речки, не купались. Они мне кричат: «Жэкарэ! Жэкарэ!» Я только отмахнулся, достал эту птицу, выбрался на берег. Там сразу под эту птицу костерчик, шампурчик – и съели за милую душу! И никакой «жэкарэ», то есть крокодил – не помешал.

Женщину там редко можно увидеть, чтобы у нее не было ребенка или в животе, или на спине, или на руках, или всех сразу. Продолжительность жизни очень невысокая. Я видел молодых по возрасту женщин, которые выглядели, как старухи.

Про оружие мы говорили – оружия у нас там, в зоне боевых действий, было, как… В машине всегда у меня был ящик гранат для РПГ-7, гранатомета, несколько автоматов, пистолет.

– Оружие было и советское, и трофейное?

– Мы трофейным не занимались, за других говорить не буду. Трофейное – американское, винтовки попадались, М-16, что ли. А так – наше все было. Автоматы Калашникова были лучше всего.

– Кубинцы тоже воевали на советской технике и советским оружием?

– Да. Танки были наши, оружие. У ФАГОТА тоже. Единственное, что отличало – в ФАГОТА была колесная техника. Хорошие машины были «екания». Перед началом операции диверсанты подбили около тридцати этих машин – в колонне, которая шла из Менонге в Куито-Куанавале. Подбили головную машину и последнюю и уничтожили почти всю колонну. Сожгли все машины, все топливо. В итоге бригады пошли на операцию без запасов.

Сохранилась фотография, на которой снято, как мы отмечали Новый год – 1989-й. Это уже когда я съездил в отпуск и вернулся. Мы тогда хорошо подготовились, у нас и икра на столе была, и все что угодно. Тогда вышло так, что несколько из нас практически одновременно уехали в отпуск и вернулись, так что мы смогли и привезти что-то с собой к празднику. Тем более что тогда мы уже размещались не в землянке, а в домиках, потому что стало тише, боевые действия уже практически закончились. Нарядили хлопца одного Снегурочкой, другого – Дедом Морозом, фотографировались на фоне кактуса, жаль, не могу эту фотографию найти. 1 января, на следующий день, мы поехали на речку, а там кактус на изгибе рос – по размеру как домик, не меньше, и на фоне кактуса на БТРе фотографировались. Кактус был выше БТРа в два-три раза!

Сохранилась фотография эвкалиптовой аллеи в Лубанго. Такие огромные эвкалипты, которые у нас продают на веники в баню.

– Проблем с получением нового обмундирования взамен изношенного не было?

– Нет, не было. Мы получали с фапловских складов форму, белье у нас было зеленое, одеяла типа байковых. Всего этого было в достатке.

– Форма была ангольская? Или кубинская?

– Ангольская. Если на эту тему говорить, то эту форму, которую носили ангольские военнослужащие, шили в Юго-Восточной Азии, во Вьетнаме или в Корее. Обувь была кубинская. Настолько качественная! Ботинки были – берцы, как у нас их называют, высокие, и язык в этих ботинках так сделан, что зашнуровываешь его – и он практически герметичен. Верх легкий, кожаный, низ – не знаю, из чего точно подошва сделана, и стоишь, например, в лодке, вода ноги заливает, а ботинки не промокнут. Настолько качественная была обувь!

Очень много было в этой форме хороших нюансов. Например, кепки камуфляжные. У нас же были полевые фуражки, в которых и металл, и пластмасса, и вата, и сукно, и неизвестно чего там еще наворочено. Это сейчас уже стали делать проще, и пилотки, и кепки, а раньше были фуражки. И фуражка эта полевая… Ладно еще парадная, там уже можно и жестянок понавешать, не так часто в ней ходить. А в полевых условиях – это же неудобно! А у них были эти кепки – они легенькие, козырек можно под себя подогнать, под размер, под прическу. Удобно! Еще такое снаряжение, как походный котелок, фляжка, вещмешок: все было гораздо разумнее, функциональнее, легче, качественнее, что ли, чем в советской военной форме. Главное, компактно: фляжка вставляется в котелок, все крышкой закрывается. Не то что отдельно навешиваешь на себя все эти причиндалы.

– Интересно тогда, откуда взялись такие удачные образцы военной формы?

– Проводился конкурс. Горячих точек в мире было много. Вьетнам, Корея, прочие, где воевали в том числе и кубинцы. У них опыт был большой. Вот и брали образцы из действующих армий, максимально удобные и полезные. Я тогда это все оценил. Может, еще подбирали и по климату, чтобы было максимально комфортно при погодных условиях соответствующих.

Еще интересный момент, тоже сохранились фотографии – Музей инженерных войск. Под Куито-Куанавале в лесу, немного в глубине, кубинцы сделали музей боевой техники под открытым небом. Музей интересный: там очень много тралов, минных тралов – это ведь был очень ответственный момент, я имею в виду транспортировку колонн по «дороге жизни», тралы там были главные. Правда, не всегда они были для Анголы оправданы… Вот, в таком лесном стиле: деревянные вывески, фигурки. Может, он назывался не конкретно «музеем инженерных войск», а «инженерного снаряжения или оборудования».

Вспомнил еще про кубинцев. У них был свой рацион питания, свое довольствие, все четко расписано. Завтрак кубинца был, например, чашка кофе и две булочки. Но кофе такой, что потом на дерево лезть хочется! Они привозили свой кофе в мешках, бумажных, как у нас цемент возят, и в полевых условиях его варили. Получался такой густой крепчайший кофе, который они разливали по чашечкам. Все остальное, обед, ужин, было нормальное – птица, рыба, овощи.

На что я обратил внимание: как мы и они смотрели там кино. У нас, советских, был киноаппарат «Украина», который стрекочет, проектор старый, нам к нему привозили коробки с пленками – типа «идем смотреть Чапаева». А у кубинцев уже в то время в «ленкомнатах» в лесу стояли стендики с портретами их комсостава и политинформацией – руководство государства, экономические и идеологические вопросы освещались, фотографии лучших людей, и рядом со стендами – хороший японский телевизор и видеомагнитофон. В ямке далеко где-то киловаттка стрекочет, энергию подает. Бойцы приходят, у каждой роты свое время, один спрашивает, какой фильм будем смотреть, ему отвечают, он кассету вставляет, свет выключает, экран, все красиво, все тихо сидят. Посмотрели – вышли. Заходит следующая рота, и тоже вопрос: какой фильм будем смотреть? И так далее. А у нас что? Даже стыдно было.

– Кубинцы приглашали вас к себе смотреть кино? Устраивались ли какие-то совместные праздники?

– Нет. Я просто по работе с кубинцами общался много.

В праздники, конечно, поздравляли друг друга. Раз они нас пригласили, когда им прислали ром в честь праздника, я еще обратил тогда внимание, что офицеры и солдаты за практически одинаковыми столами сидят… Мы их пригласили на Новый год. У нас Витя Малюков кулинар хороший был, мы хлеб у себя сами пекли, он пек пироги, пончики делал, и когда у кубинцев был праздник, мы испекли два больших пирога. А у кубинцев был повар, приписник, уже взрослый человек, мы ему подарили командирские часы, и он каждое утро приносил нам свежий завтрак. Вот какую ценность представляли эти часы!

– Баню вы устраивали в бригаде?

– Баню устраивали везде, и везде по-разному. В Куито-Куанавале мы сделали из топливных баков хороший бассейнчик. Еще сделали парилку из кирпича – кирпича разбитого там хватало, – все как положено. Дров там тоже хватало.

У себя в бригаде я что сделал: соорудил летнюю баню. Топливный бак толстостенный взяли, под низ натянули проволочную или деревянную подставку и поставили туда «шмель». Заливаешь водой, если солнца мало – включаешь «шмель», 30-40 минут – и вода горячая. А шлангов и рассеивателей в разбитых домах было множество, кранов. Хорошая баня получилась: открыл кран, принял горячий душ. Все это в полевых условиях делали очень сообразительно.

– В воспоминаниях довольно часто мелькает, что профилактика малярии проводилась с помощью спиртного. Что Вы можете сказать по этому поводу?

– Официально таких распоряжений нам никто не давал и давать не мог, потому что был «сухой закон». А неофициально – кто умел, тот сумел. И в целом это помогало. Спирта достать нигде было нельзя. Крепких напитков – тоже сложно. Когда бывали с переводчиком в Лубанго – брали на складе, привозили ящиками, особенно если нам заказывали на проводы. Ну, и себе привозили. Можно было взять виски, водку «Гуарденто» португальскую, вина очень хорошие, испанские, португальские. Вина были в такой таре, которой у нас, например, не было: прочная, как стекло, но не бьется. Купить – это, конечно, было очень дорого. Если брать по тем ценам, по которым нам выдавалось со склада – можно было брать ящиками.

– На праздники можно было купить спиртное?

– Да, когда ездили в Лубанго. В Куито-Куанавале ничего такого не было, там продавалась местная водка – «капороте», градусов 28, мутная, как наша брага.

Интересно бывало: заказываем на месяц, платим деньги, нам на вертолете привозят, а потом раз – и за сутки все уничтожается (смеется). И ведь не остановить было! Потом стало ясно, что лучше где-то в лесу закопать, потому что если так прятать – найдут.

– Расскажите, пожалуйста, как Вы возвращались в Советский Союз? Была ли какая-то процедура передачи должности заменявшему Вас человеку или Вы улетели не дожидаясь замены?

– Я уезжал без замены. К тому моменту уже начали сокращать наш советнический аппарат. Я уже говорил, что начали создавать базы подготовки ангольских офицеров, поэтому присутствие советников в бригадах сокращалось. Нас стали выводить из боевых частей и без замены отправлять в СССР, даже немного раньше положенных двух лет. Так уезжал и я, и старший военный советник в округе, и другие. Из бригад советников уже тогда практически вывели. Наверное, так было в каждом округе: создавали базу какую-то и вели там подготовку личного состава.

– А когда Вы прибыли в Анголу, Вы прибыли на замену кому-то?

– Я еще менял кого-то там, только лично я его не видел. Встретиться мы там не могли, только если в дороге пересечься.

Сотрудники службы МЧС Республики Беларусь. Брест, 1990-е годы. А. П. Давыдовский – крайний справа

– Служба в Анголе каким-то образом повлияла на Вашу дальнейшую военную службу?

– Я могу сказать – может, и еще кто-то об этом мог Вам говорить – что за рубеж, в горячие точки, направляли офицеров, которые потом уже по службе особо не двигались. В основном. Младшие двигались, а старшие – практически нет. Так что в лучшую сторону не повлияла никак. Там были и генералы, о которых я знал, что всё – дальше ему только пенсия.

– Есть у Вас советские боевые награды?

– Есть медаль «За боевые заслуги». Ее я получил в Бресте. Она вручалась не только непосредственно за участие в боевых действиях, но и за освоение новых видов боевой техники. И за высокие показатели в службе. Эту медаль я получил в Советском Союзе, после проведения учений на новой технике. Это были крупные учения, с боевой стрельбой, полк стрелял на «отлично». Это было перед отъездом моим в Анголу, в 1986 году. Мы стреляли зимой. Командир полка получил орден Красной Звезды.

Еще есть юбилейные награды. Есть немецкая награда – медаль Артура Беккера. Есть традиционная награда, которую получал старший офицерский состав в Читинском округе, в Забайкалье, Монголии – «За победу на Халхин-Голе». Получается, что у меня есть награды пяти государств: ангольская, кубинская, немецкая, советская и монгольская. Есть еще белорусская, уже после достижения республикой независимости – ею я был награжден как МЧС ник.

С лета 1992 года, уже после увольнения из армии, я по 2010-й проработал сначала в системе Гражданской обороны, так это называлось, потом, после переформирования, в системе МЧС. С тех пор на пенсии. Постоянно проживаю в Бресте.