Валерий Иванович Синянский, подполковник запаса, служил в Анголе в 1988-1990 годах в качестве военного советника[252]

– Родился я в 1949 году, на Украине, во Львовской области. Окончил школу, техникум. После техникума пошел в Полтавское зенитное училище. После училища был направлен в БССР и всю дальнейшую службу проходил здесь, в Белорусском Военном округе, в разных воинских частях. В БССР я приехал в 1973 году.

У меня был красный диплом, и я мог выбирать себе округ. Я помню, что написал Киевский округ – поскольку я сам украинец – и Белорусский. Попал в КБВО. Начинал здесь службу в Печах, под Борисовом, потом в зенитном полку в Борисове. Успел послужить под Барановичами, на Домановичском полигоне ПВО, четыре года, командиром батареи, в Бресте. Предлагали ехать служить в Германию, только почему-то мне это не понравилось, я отказался. В 1980-м был переведен в Минск, тут и служил.

В Анголу был направлен из 120-го корпуса. Осенью 1988 года, кажется, в октябре. Потому что свой день рождения в ноябре я праздновал уже в Анголе. Вернулся в конце 1990-го, под Новый год. Командировка продлилась ровно два года, почти день в день. Без семьи она и продолжалась два года. С семьей – могла быть и три. Но семью можно было вызывать только в тех местах, где были условия. Там, где работал я, условий не было.

– Как Вы узнали, что Вас направляют в Анголу?

– Передо мной там работал Саша Кисель[253], у него служба там заканчивалась, он перевелся в Минск, в мою часть. Он сам минчанин. И была такая традиция: если человек переезжает в какую-то часть, то оттуда брали другого человека и направляли на его предыдущее место службы. Сашка сейчас уехал куда-то на Украину, кажется, на постоянное место жительства.

Узнал я о своей планируемой поездке где-то за три-четыре месяца до отъезда. Предложили должность практически такую же, какая у меня была в Минске: здесь я был начальником штаба зенитно-ракетного дивизиона, а туда поехал советником зенитно-артиллерийской бригады, точнее – советником начальника ПВО зенитно-артиллерийской бригады, у них была такая должность.

– В каком Вы были тогда звании?

– Я был майором.

Подготовка к поездке проходила интенсивно. Нас здесь практически сразу напугали, что там ничего нет – имеется в виду, ни документации, ни инструментов, абсолютно ничего. Потому все учите здесь, что называется, и везите с собой в голове, весь сейф в себя. Я многое тут изучил, потому что действительно был напуган, что там ничего нет. Потом оказалось, что это не совсем верно.

Ну, матчасть мне изучать смысла, конечно, не было, потому что технику эту я и так знал от и до, я на ней работал. Изучал больше тактику, именно тактику уже бригады, не дивизиона – ангольская армия ведь делилась на бригады. Изучал кодировку Северного и Южного полушария. Северное пришлось вообще наизусть выучить, Южное еле нашли, но тоже изучил.

Приехали мы в Москву. Нас там собрали человек двадцать – разных категорий, званий, должностей. Инструктаж был простой: что умеешь, то и применяй, тому и учи, меньше говори, больше работай. Вечное: что можно и что нельзя. Сделали нам заграничные паспорта, но на руки не отдали. Паспорт на руках мы имели только при прохождении таможни. И позже, в командировке, у нас не было никакой бумажки, что мы там находимся.

Летели мы самолетом ангольской авиакомпании TAAG. Аист там вместо эмблемы нарисован[254]. Приключения начались сразу: самолет задержался, и мы трое суток просидели в «отстойнике», или в «обезьяннике», в Шереметьево-2 – так его называли. Границу мы перешли, паспорта у нас забрали, выйти мы уже не могли. Все деньги, все, что было с собой, проели и пропили. Фирма, которая нас должна была везти, кормила нас раз в сутки. Но это не столь важно: были такие сложные времена, что мы были готовы на все, чтобы поехать в загранкомандировку.

– Каким маршрутом летели?

– Через Рим – там была дозаправка, в аэропорту Да Винчи. Нас там выпустили из самолета, раздали паспорта, мы походили по этому аэропорту огромному. Часа полтора-два мы там провели, а потом снова сели в самолет и полетели уже в Анголу. Мы летели обычным рейсом, там, кроме нас, было много гражданских, полный самолет был пассажиров.

Улетали из Москвы, когда там уже снег лежал. Прилетаем в Луанду – небо ясное, отлично все видно. Посмотрел из иллюминатора – а там земля красного цвета. Первое, что ударило, – эта красная земля.

Мы все были одеты, как положено, в гражданское. Выдали костюмы в Москве, галстуки, некоторые даже в пальто летели. Открывается люк – а там температура соответствующая, градусов тридцать! А пальто многим оставить в Москве было некому: кого провожали, те оставили родным, а остальные так и полетели. Правда, буквально через пару дней привыкли. Она ведь там постоянная, жара эта, в Луанде, особых перепадов нет, тело привыкает, и уже не обращаешь внимания.

Вышли мы, прошли таможню – она нас особо и не досматривала. Нас сразу посадили в автобус и повезли в центральную советскую миссию. В миссии мы пробыли дня два-три, не помню уже точно. А потом нас разбросали на округа. Я попал в шестой округ – Менонге, непосредственно в Куито-Куанавале.

В Менонге мы прилетели на Ил-76. Эти самолеты там были как междугороднее такси: надо что-то – вызываешь Ил-76, он прилетает. И только если уже очень срочно надо, то прилетал вертолетик Ми-24, на дорогу садится, и что тебе надо, раненых или больных вывезти – грузили и забирали.

Менонге размером похож на наш районный центр, что-то близкое к Борисову, немного меньше. Город в основном одноэтажный, мало там было двухэтажных домиков. В Менонге сидели несколько дней – ждали колонну. Сообщение Менонге с Куито-Куанавале было таким: где-то раз в месяц собиралась колонна с продовольствием, ГСМом[255], прочими необходимыми вещами. Собирались все, кому надо было ехать в Куито. Комплектовалась охрана, и выходили в сторону города. Там расстояние – около 200 километров, рядышком почти, а шли весь белый день: как утром выехали, так к вечеру хорошо, если пришли. Колонна медленно ползет: большие машины, загружены доверху, бензовозы, охрана проверяет дорогу на засады, саперы проверяют на предмет мин.

Пришли в Куито-Куанавале, нас сразу распределили по бригадам. Я попал в 25-ю бригаду. Наша миссия в Куито-Куанавале стояла за речкой, а бригада с другой стороны, расстояние по прямой километра три-четыре, в объезд – побольше.

– Как обустраивались, где жили?

– Нам повезло, все уже было обустроено до нас. Наши люди ведь там уже были давно. У нас там был домик в четыре комнатки, столовая. Условий, конечно, практически никаких не было абсолютно: вода была привозная, газа не было – топили дровами.

Распорядок был такой: вставали в шесть, где-то в семь – полвосьмого. Пока еще прохладненько, мы выезжали на работу в бригады, там работали до двенадцати – часу. Потом приезжали назад в миссию. Если у кого-то что-то срочное – он еще после обеда ехал в бригаду, часа в четыре – пять. Днем что-то делать было бесполезно, потому что все ложились отдыхать или просто в тенечек прятались, книжки читать. Постоянно режим был такой. Интенсивная работа шла только до обеда, после обеда там это было уже невозможно.

Питались как? Можно было заказывать из Менонге продукты, но это было проблемно – раз в месяц – и дороговато. Поэтому мы питались у местных.

Не знаю, наверное, сверху было указание, чтобы выдавать нам все, что нужно, потому что нам всегда выдавалось то, что мы просили. Мы приезжаем и говорим: нужна мука, рис, консервы, и без проблем все это выдавалось. Машины заправить – тоже без проблем.

– На ФАПЛоеских складах?

– Совершенно верно. Одежда тоже была их.

– Вы носили ангольскую форму?

– Только ангольскую. Камуфляж, как наш, только материал более плотный. Обувь их мы не носили, практически все ходили в тапочках, потому что ногам было очень жарко, невозможно просто. А вот форма – плотный материал, в котором было совсем не жарко. В нашей – надень, пройдись, весь сваришься там. А в их форме главное – застегнуть все пуговицы, чтобы солнце на кожу не попадало! И не жарко, спокойно ходили.

Конечно, форма пачкалась, мы ее стирали периодически. Я, например, легко переносил жару. Да и никто особо не жаловался.

– Какие были обязанности, что приходилось делать?

– Я больше занимался ремонтом техники и тактической подготовкой командиров подразделений и начальника ПВО.

– В чем заключались занятия тактической подготовкой?

– В том, что я подготавливал им алгоритм их действий в случае нападения противника, разрабатывал им тактику, все это показывал на карте, документы готовил. Показывал, как что делать, куда кому становиться и куда бежать, и куда стрелять, где становиться с техникой, целеуказания, и так далее. Если они идут в колонне – разрабатывали, где кто должен идти, чтобы прикрыть колонну, если наступление. Будем говорить, наша тактика с учетом их специфики.

Что касается ангольской военной специфики, то в некоторых вопросах они меня в тупик ставили. Если у нас подразделение идет боем и разворачивается как положено: походные, боевые, и пошли, и пошли, – то они так не идут. Они идут в наступление друг за другом, след в след. Пускай хоть батальон там будет идти, но именно так, след в след, цепочкой. Я сначала не врубился: как же вы можете наступать так, что это за тактика такая? Мне ангольский командир показывает: вот моя тропа, я так буду идти. Я ему – да ты что, как так, тебе же надо развернуться хотя бы на полтора километра! А он мне – нельзя, асессор, мины, везде мины] Я спрашиваю: извини, а ваши саперные подразделения где, почему их нет, которые должны вам наступление подготовить? А он смотрит честными глазами – понятно, что нет у них такого. Как хочешь, так и выкручивайся.

Техника была уже расставлена. Я, как только приехал, сразу прошел по всей технике, проверил ее боеготовность. Более-менее все работало. Одна машина была нерабочая, я дал заявку на запчасти, в Луанду, мне привезли запчасти – примерно через полгода. Так машина эта все это время и стояла.

На самом деле, далеко отходить от позиций бригады, где она стояла, было нельзя. Потому что действительно везде были мины. У нас впереди стояло несколько танков юаровских, из тех, что кубинцы остановили во время крупного сражения в этих местах. Мы, правда, подошли в конце концов к этим танкам. Хотя там все было заминировано. Один танк чуть левее стоял от дерева, а второй – на правом фланге. Мы залезли в этот танк, посмотрели, шлемофон оттуда забрали. Станцию «Rocal» забрали оттуда. С этой станцией потом целая история приключилась.

Мы обучали только командиров, к личному составу бригады никакого отношения мы не имели. Поддерживали технику в состоянии боеготовности. И обязаны были докладывать обстановку в Центр, о боеготовности этих подразделений. Когда я был в Куито, я занимался только своей 25-й бригадой. К другим бригадам отношения не имел.

Были интересные эпизоды, конечно. Например, когда через речку перегоняли подразделения ангольские, танки в том числе. Они ведь время от времени продвигались вперед, перебазировались с одного места на другое. А там был мостик – наши, советские мужики построили. Он был прочный, но узкий. То есть, грузовая машина могла проехать, типа ГАЗ-66, даже УРАЛ мог проехать, а вот танк или БМП – уже гусеницы по бокам мостика свисали. Местные, в общем, боялись через этот мостик технику гонять. Мы сами садились за штурвалы и вели эти машины. Естественно, кто-то всегда шел впереди и смотрел, не накренился ли танк, не падает ли в речку. Едем, мостик шатается. Тот, кто идет, смотрит в воду – слева танк валяется утонувший. Справа не помню, а вот слева точно танк лежал. Вот также переправлялся – и упал. Так тоже случалось.

Вообще, удручало, что ангольцы очень пренебрежительно относились к технике, и к нашей, и вообще. Если у нас что-то ломалось, мы мгновенно все исправляли, и машина дальше работала. У нас так принято, не может быть, чтобы в боксе неисправная машина стояла! По крайней мере, в мое время было так, сейчас – не знаю. А у них было все по-другому! Если что-то сломалось, они просто бросали без починки, садились на другой транспорт и ехали дальше.

Как-то у нас сломалась машина, трехтонка. И нам сказали, что по дороге на Менонге стоит ГАЗ-66, вроде целый. Мы поехали туда, посмотрели – бензина нет, аккумулятора нет, остальное в порядке. Привезли бензин и аккумулятор, и машина завелась, сели, поехали. Вот так: просто бензин в машине кончился, и они ее бросили! А мы этой машиной потом долго пользовались.

– С каким оружием приходилось работать, с какой техникой?

– Я готовился на «десятку» – Стрела-10. Она более-менее удачная, мне нравится. Насколько я знаю, это наиболее удачная машина, которую и помехи не берут. И она очень простая, мартышку можно научить: для того чтобы стрельнуть, надо только посмотреть на самолет глазами и нажать по очереди три кнопки, больше – ничего. Три кнопки в нужном порядке. Главное – видеть цель.

Были зэушки – ЗУ-23-2. ПЗРК – это не в счет, у них там они были не особо в ходу. Из них стрелять было просто нельзя, потому что у них не было тренажера, тренироваться было не на чем, чтобы из ПЗРК стрелять. Носят они эти трубы, а смысла в них никакого. Говоришь ему на словах: посмотри туда, наведи туда, потом нажми эту кнопку, и будет то-то. А схем нет, тренажеров нет. А «десятки» и зэушки работали хорошо.

У нас стояли две-три «шилки» – ЗУ-23-4 – но они, видно, остались от каких-то прежних боев, были абсолютно не боеготовые, просто стояли как экспонаты.

В других бригадах были еще «единички» – Стрела-1. Там тот же принцип, что и в «десятке», только не автоматизировано ничего, все надо делать механически. Если в «десятке» только увидеть цель и три кнопки нажать, а дальше она сама, то тут нужно было и корпусом, и ногами двигать, и пусковую вручную дергать… На «единицах» я работал уже второй год, в Лубанго.

Еще такой момент. Есть у нас ракеты для «десяток» – так называемый эмовский вариант – даже нам здесь, в СССР, их не показывали, настолько было секретное оружие. Ракеты очень хорошие, они практически запоминают цель. Если эта ракета была наведена на цель и запомнила ее, то сбрасывай любые помехи, ловушки, она не реагирует, все равно попадет. Только если сбросить двигатель, тогда она полетит за двигателем, а не за самолетом! Хорошая ракета, умная. Нам в Минске их показали только в боксе, через дверь, что вот они стоят, эти замечательные ракеты, штабель твоего подразделения, если по боевой тревоге, то ты приезжаешь, забираешь на свое подразделение и стреляешь.

Приехал в Анголу – а они из этих ракет, из того самого эмовского варианта заборы ставят! Вот так вот! Поставляй туда новейшую технику! Возмущению предела не было: такая техника, такая машина, 70-80 % попадания, это для зенитчика очень точно, а они – заборы, ограды! Стоит позиция «десятки», и они эту установку ограждают забором из таких ракет, по периметру! Спрашиваю: что это значит, почему?! А офицер мне отвечает: а вот это моя территория, туда никто не имеет права заглядывать, там секретная установка. Точнее, им сказали, что она секретная, а почему она такая – мало кто там понимал. Мало кто даже понимал настоящий смысл слова «секретная». Не подпускать – значит, не подпускать. И все.

В каждой нашей миссии была своя охрана, человек десять. Один – начальник караула. Миссию охраняли и ночью, и днем, никто посторонний не мог туда зайти. Питались, я уже говорил, с ФАПЛовских складов.

Нам было легко. Потому что там было такое понятие, как «пропуск», которым нам служили наши белые лица. Это не шутка. У анголан еще после семьдесят пятого года осталось это: белый человек – значит, ему можно. Например, едем в аэропорт, нужно срочно куда-то слетать. Никого не впускают, запрещено. Местные толпятся у ворот. Мы подъезжаем в ГАЗ-66, лица из кабины высовываем – увидели, что белые, сразу ворота открылись, въезжаем и летим куда нужно. Кто бы ты ни был, белый есть белый!

С кубинцами мы там просто дружили, очень хорошо относились друг другу. Когда я уже второй раз серьезно заболел малярией, только они меня и спасли.

Вообще я болел дважды. Первый раз заболел буквально через три-четыре месяца после приезда. Лечились мы сами – джин с тоником, вот все лечение, и хину еще глотали. Видно, первую малярию свою я вылечил плохо, потому что вторая чуть меня не убила, я тогда влетел хорошо. Температура была под сорок, страшные вещи, такое состояние дурное: суставы чешутся. Хочется их достать из-под кожи, почесать и обратно засунуть! Я после той болезни весил сорок шесть килограммов. Если фотографии поискать, видно – там вообще «шкилет» стоит!

А когда я заболел, вызывать наш самолет было опасно, мог просто не долететь, могли сбить. Позвонили кубашам – так мы их называли, кубинцев, – они буквально минут через пятнадцать-двадцать приехали. А дело было ночью, я уже этого не помню, был уже в отрубе, мне это потом рассказали. Кубаши приехали – и вместе с койкой меня погрузили в кузов и отвезли в свой госпиталь. Уже там я очнулся.

Госпиталь у них был интересный. Бригады кубинские были развернуты по-боевому, и госпиталь был – большая «рефужа», то есть глубокий ров, там койки стоят, и над всем этим тент натянут, и это госпиталь! Но сделано все аккуратненько, чистенько, ничего не скажешь. Пришел в себя уже под капельницей. Малярию кубаши лечили очень хорошо. Неделя, максимум две – и ставили человека на ноги.

А обходились они с нами, советскими, действительно как с братьями. У них было так: «Фидель сказал, что надо помогать русским – все, надо!» Без проблем. Даже в туалет, извините, пока я болел, меня кубинский санитар носил на руках: взвалит на спину и несет.

Или вот еще – был у меня день рождения. А наша самогонка уже надоела пуще горькой редьки, ее уже не хотелось. Хотелось чего-то более-менее приличного. Подсказывают: съезди к кубашам, у них там есть ром семилетней выдержки, отличная вещь! У них был трехлетний ром и семилетний, трехлетний – обычная самогонка, по большому счету, а вот семилетний – это уже вещь! До сих пор вкус семилетнего рома помню. Я приехал к ним, поговорил с кубинским замом командира по тылу, у нас контакт был нормальный: так и так, мне надо пол-ящика семилетнего рома. Он мне отвечает: ты что, у нас уже его нет, бери трехлетнего сколько хочешь, а семилетнего нет! Я говорю: да трехлетнего у нас самих сколько хочешь, семилетнего бы достать! Но нет, так нет, что же сделаешь? И уже когда возле шлагбаума, у границы их части, прощались с ним, я сказал: ну что ж, придется мой день рождения трехлетним ромом отмечать. И сказал ведь безо всякого умысла – а этого оказалось достаточно! То есть, он понял, что это не просто пьянка, для которой русским вдруг понадобился семилетний ром, что это торжество, повод хороший! Так пока я на своем ГАЗ-66 приехал от них в свою бригаду – минут двадцать мне было ехать, недалеко – меня кубинский УРАЛ за это время обогнал! Прилетаю, Калъяныч, товарищ мой, мне заявляет: ну ты даешь, совсем обнаглел! Я не понял, что такое. Оказалось, кубаши меня обогнали и привезли сами пол-ящика семилетнего рома! Как только он понял, что это не просто пьянка, а праздник, так выручил, даже ничего не говоря!

Питаться мы у кубинцев не питались, у нас было свое продовольствие, со складов.

Еще что интересного? Рядышком с нами стояла бригада ассинцев[256]. Я к ним не касался, у них были свои подразделения, стояли на прикрытии аэродрома в Куито – хотя этого аэродрома к тому моменту там уже и не было, все было разбомблено и разбито. Несколько битых самолетов прямо на взлетной полосе валялось. Что смогли, там убрали, наши самолеты кое-какие там садились еще, маленькие – Боинги-707, например, или еще что, уже не помню точно. Больше в Куито вертолеты летали, Ми-24 преимущественно: они ведь могли сесть сразу на дороге. Я только на этих вертолетах и летал там, если надо было куда. Он маленький, сидишь, весь скрутившись, сзади тебя еще человек так же сидит, а коленки уже в борт упираются. А в бою – страшный вертолет, его боялись все.

До Менонге добирались колоннами. А если надо было в Луанду выезжать по каким-то вопросам, то добирались до Менонге, там был уже более-менее нормальный аэропорт, садились в самолет и летели оттуда в столицу.

ФАПЛА там контролировала только крупные населенные пункты, как районные города, а вся территория остальная была под УНИТА. Нам там опасно было появляться. Поэтому и самолеты прямо пойти на посадку не могли, в аэропорту Менонге садились только «по спирали»: подлетали к аэродрому на высоте 5-6 километров и прямо над ним, в том радиусе, куда ПЗРК противник уже не подтащит, начинали снижение, кружились. И так же и взлетали.

А еще меня, помню, задело, что фапловские солдаты очень плохо питались. Почему – не знаю. Как-то увидел, как им пищу раздавали, так был не просто удивлен, а возмущен. Солдат утром, часов в девять-десять, приходил на раздачу с консервной банкой, ему туда насыпали сухой рис, давали банку консервов небольшую, типа банки шпрот нашей, граммов пятьдесят оливкового масла, и это на целый день! Где он это будет готовить, или сухим съест – никого, как будто, не интересовало. Не помню, чтобы им какие-нибудь галеты выдавались, может, и выдавались, только я ни разу не видел. Кажется, в каждом взводе был костер, где они сами варили себе еду.

Призывали они тоже очень интересно: окружали деревню, и все «фильтровали». У кого есть бумага, что он отслужил – тот свободен. У кого нет – под ружье. Такая мобилизация. И точно такую же мобилизацию проводила УНИТА.

Бывало так, что в одной и той же деревне – сегодня ФАГОТА окружает и набирает бойцов. А тех, кто спрятался или убежал, через день забирает УНИТА.

А когда солдат-новобранцев только приводили в часть – я не раз это видел – его первым делом откармливали, потому что там все просто дистрофики были, по-другому не скажешь. До того дохлые, худые, что казалось, дунешь на него – и он тут же упадет. После того как новеньких немножко откармливали, их уже распределяли по подразделениям.

Воины они были своеобразные. Подбросили американцы унитовцам еду, рис. Пошел слух по территории, что в таком-то районе еда – и все! Я знаю, что иногда целыми подразделениями переходили к УНИТА, ротами, с оружием, и сдавались. Потом там еда закончилась, а тут СССР ФАГОТА подбросил что-то – и возвращаются, с повинной! Шли туда, где кормили, это не шутка. Это была война не народная, это была война больших начальников, которые сидели наверху и делили власть. А народу – какая разница, за кем воевать, лишь бы еда была.

Еще мне очень не нравилось, что многие фапловские военные, да и гражданские тоже, были очень ленивы. Я сейчас смотрю телевидение, и мне кажется, что так они и живут до сих пор за счет других стран. Просто ждут помощи. Если нечего есть или нечего надеть, ему ведь и в голову не придет пойти и поработать, огород вскопать, или животное убить и мясо продать: он будет сидеть и ждать, когда ему гуманитарную помощь привезут! Если знает, что раз в месяц прилетит вертолет и привезет еду и одежду – все.

Преимущественно гуманитарную помощь им присылали европейцы. Уже тогда – в основном северные страны, Норвегия, Швеция. Было это так: то, что у нас в сэконд-хэндах продается, там это упаковывалось комплектами на среднюю семью: муж, жена, двое детей. У них, в Анголе, конечно, не по двое детей, они сами не знают, по сколько детей у них, но не в этом дело. В комплектах этих было все, начиная от теплой одежды и заканчивая трусами и носками. Шубы, пальто попадались. Приходит такая семья, ей этот мешок в руки, они крестик поставили в документах и ушли. Откуда я это знаю? Потому что нас привлекали к охране этих гуманитарных грузов, не фапловцев, а именно нас – там ведь страшно друг у друга все воровали. Если бы мы не охраняли, разграбили бы всё сразу, наверное.

Что интересно, однако на следующий день после раздачи этих грузов все это можно было уже увидеть на базаре, уже шла продажа! И что еще было примечательно: нет еды у людей, у солдат, а на базаре полно сухого молока, риса, муки какой хочешь. Все это шло на базар с военных складов.

Однажды мы попали в ресторан – недалеко от Лубанго, чуть западнее. Уже на второй год моей командировки. Представляете себе, белый ресторан, полностью, только лица черные! А так – все белое, начиная от пола, ножек стола, и заканчивая лампочками на потолке. Вилки белые, рюмки белые. Нас там очень вкусно накормили, рисом, рыбой. Я спросил у хозяина: откуда богатство, когда в стране голодуха? А хозяин оканчивал в свое время наш какой-то институт в Одессе, что-то там по нефти, то есть по-русски хорошо говорил. Он и ответил: у военных есть все, у них и беру по сходной цене.

– Как долго Вы пробыли в Куито-Куанаеале?

– Ровно год, чуть больше, почти до Нового года. А встречать Новый год – девяностый, поехал уже домой, в отпуск.

Предыдущий, 89-й, встречали там, в речке сидели. Выловили тогда в шане поросенка, зажарили, весело было. Кстати, это можно рассказать. Там живность – поросята, еще кто-то – она вся копошится в шане, заболоченной пойме реки. Люди ставят метки на своей живности – как у нас в деревнях гусей бабушки зеленкой красят, так и там чем-нибудь метят. Время от времени, кому надо, пошел, выловил своего поросенка, зажарил. Если мясо на столе – у них это большой праздник. И мы тогда под Новый год купили у них поросенка за копейки, отметили праздник.

Вообще, купля-продажа у нас там осуществлялась интересно. У них деньги – кванзы. Бутылка пива на базаре стоила 250 кванз, кажется, или что-то около. А мы могли на заводе пивном в Лубанго официально и законно покупать это пиво ящиками, раз в месяц по два ящика на человека – и за смешные деньги, меньше оптовой цены. По нашей цене за ящик на базаре только две бутылки можно было купить. Белое лицо, ничего не поделаешь! И за бутылку пива, или две, мы купили тогда поросенка.

В Куито чем было хорошо – не было проверок сверху, ни одна «зараза» туда не добиралась. А если и добиралась, то мы об этом заранее узнавали, потому что он приезжал в Менонге, сидел там, ждал колонну, мы уже за это время «делали бравый вид», подгоняли документы, и к проверке всегда были готовы. Такая польза отрыва от центра. В других местах проверка могла неожиданно прилететь. Он уже сел в самолет – и только тогда звонят и сообщают: к вам летит проверка, выкручивайтесь. В Лубанго у нас так и было: если звонят, то часа через три-четыре он уже будет здесь. Правда, все равно ухитрялись проблемные вопросы обойти.

После Нового года, который я встретил в Минске, уже в начале года у меня кончился отпуск – он длился сорок пять дней. Я снова вернулся в Луанду, и мне советник начальника ПВО республиканской предложил: выбирай – меньшие деньги и подполковничья должность в Лубанго, или большие деньги и майорская должность в Куито-Куанавале. Я прикинул: что мне год, а так спокойно подполковника получу, так еще и выиграю потом. И согласился на Лубанго.

В Лубанго я тоже был советником начальника ПВО, но своего начальника ПВО я так ни разу и не видел. Там мы занимались чисто техникой.

Там был уже более-менее центр, не джунгли, уже больше начальников, фапловских. А у них тоже своя каста: мне советник не нужен, лучше техникой занимайся. И мы ездили больше по частям и ремонтировали технику. Техника была та же – «десятки», «зэушки», «единички». Зэушки нам проблем вообще не создавали – это очень простой трактор, который практически не ломается, потому что там ломаться нечему. Он только стреляет и все.

Еще там была уже, что называется, цивилизация. Там уже люди ходили одетыми, встречались даже женщины с маникюром (смеется), машины ходили более-менее приличные. Даже авария произошла однажды. В Лубанго, как в миссию заезжать, левый поворот с дороги неудобный, а сверху летел какой-то местный, и наши только вывернулись, а он в зад как врезался! А что такое сделать аварию, да еще и за границей – это же кошмар! Хотя все остались живы. Мы перепугались. А негр вылез, посмотрел на эту машину, плюнул и пошел себе. Мы сами за ним побежали: ты куда, стой, ведь авария, давай полицию вызывать. А он – да ну ее, забирайте ее себе, я себе другую возьму. Так и ушел, и мы его больше не видели.

Тогда наши начали на пальцах бросать, кому же эта машина достанется. А она не сильно пострадала, только крыло правое было разбито, а у нашей борт немного покалечился, тоже мелочи. Досталась она одному прапорщику по жребию, довольный ходил. Мы машину в миссию затащили, починили. А потом, через несколько дней, прапорщик этот говорит: хлопцы, давайте кто-нибудь еще возьмет эту машину. Он, оказывается, посчитал, во сколько ему обойдется ее оттуда везти в СССР, и решил не связываться. Там эта машина и осталась, в миссии.

По сравнению с Куито-Куанавале в Лубанго было легче. Это красивый городишко, там и магазины были некоторые, и даже ресторанчики маленькие, местные. Миссия наша тоже охранялась.

Вспоминаю, как мне было жалко и жалко до сих пор одного парнишку. Местный пацаненок, ему в то время было лет четырнадцать-пятнадцать, из охраны. До того человек был развитый, до того у него мозги были на месте, что он сам просто идеально изучил русский язык. И не просто изучил: он мог спокойно на нем писать, без ошибок. Замполит выдавал ему задание – нарисовать объявление, какой сегодня фильм. Он рисует на плакате фильм, расписывает красиво афишу, все по-русски! Мы его спросили: как это ты так умудрился? А он в ответ: так я же среди вас хожу, с вами общаюсь. Просто идеально он говорил и понимал по-русски. Я у него тогда спросил: слушай, Андрей (мы его так называли, кажется), а какие у тебя перспективы? А он – какие перспективы, только армия, может, там офицером останусь. Охрана нас за службу в армии у них не считалась, армия шла отдельно. Я говорю, пацан, да тебе учиться надо, у тебя такая голова! А он только вздыхает – где я здесь буду учиться? Такой хлопчина, просто жалко! Это ведь уникум, такие один на тысячу рождаются, чтобы так языки иностранные схватывать!

Условия в Лубанго были гораздо лучше. Там жили семьи советников. Я своих уже не брал, потому что мне оставался только год. Конечно, было уже веселее. Мы уже в выходные собирались, всей компанией ехали в горы на пикник, например. К португальцу одному за продуктами ездили.

Этот португалец был очень колоритная личность. В то время когда я туда приехал, у него было тринадцать детей! Когда я уезжал – уже больше. У него был большой сад и большой огород. Нигде я больше не видел капусту, которую нужно было катить по земле, и которую только два-три взрослых мужика могли загрузить в машину! Причем химикатами они не пользовались, там такой климат, что если есть вода рядом, то все растет. Деревья цитрусовые у него в саду стояли рядами: один цветет, второй зеленый, третий уже с плодами, а четвертый пустой, отдыхает. Так все урожаи, циклом, постоянно. Картошку они там не ели, но стали специально для нас выращивать. Клубника у них была круглый год.

Приходим мы к этому португальцу – а денег на руках у нас не было, все шло на банк. Все, что мы покупали, рассчитывалось по безналу, начальники как-то это считали. А мы еще ухитрялись менять на вещи. Мы везли много одеколона, водки, у кого-то было с собой радио, вещи, которые не понадобились тут, в Анголе, одежда. Простыни особенно шли хорошо, за одну простынь можно было много чего купить. Наберем мы такого товара и едем к португальцу этому. Как сейчас помню: за флакон тройного (двадцать копеек он стоил, что ли) одеколона можно было купить мешок цитрусовых. Не мешище огромный, конечно, но много.

В Анголе народ любит за собой смотреть. Негры – они постоянно моются, постоянно чистят зубы. Это у них просто хобби такое: на базаре женщина продает что-нибудь и в то же время чистит зубы. И в то же время – они очень грязные там.

Что касается одеколона, почему он так хорошо там шел. У них специфический запах тела, и они его заглушают. Помню, заходим уже в Минске с женой в магазин какой-то, я, как только зашел, говорю – где-то здесь негр. Она мне – какой еще негр? Походили по магазину, и где-то между рядами видим: точно, стоит чернокожий, выбирает что-то. Я и говорю жене: я же с ними сколько жил, я их запах чувствую.

Мы спрашивали у этого португальца: что ты будешь делать с такой кодлой детей? У него их было мал-мала-меныпе, тринадцать штук. Он еще выглядел как-то затурканно, в шапке ходил прогоревшей, хотя трактор у него был, и дом хороший, собак море во дворе. Он нам рассказывал, что когда в семьдесят пятом году случилась независимость, у него было свое дело, и он решил остаться в Анголе. Таких там было немало, и они и до сих пор там, я думаю, работают. А насчет детей сказал так: всех пацанов своих я отправлю в Париж учиться, а всех девчонок – в Португалию, к родне, тоже учиться. Мы еще удивились, почему именно так, парней – в Париж. И он объяснил: в Париж девчонок нельзя, там слишком развита проституция, вдруг они тоже станут этим заниматься? Нельзя их туда отправлять! Вот такая логика.

– Как Вы возвращались назад?

– Возвращался идеально. Где-то за два месяца уже знали о дате отъезда. В Лубанго я уже все увидел, все достопримечательности, музеи, природу. Даже на статую Христа, которая там стоит огромная, которая близнец той, что в Рио-де-Жанейро, удалось забраться.

Вы знаете, что такое лимонный эвкалипт? О-о, это бесподобная вещь! Тот же самый эвкалипт по форме, но – запах лимона. Особенно если взять листья, сделать из них веник и с этим веников – в баню. Такая прелесть! В Лубанго у нас была шикарнейшая баня, вся в мраморе.

Когда определились с отъездом, начали паковать ящики. Сколько нам килограммов разрешалось вывозить – не помню точно, то ли пятьдесят, то ли шестьдесят, то есть немного. А вещей-то накопилось! У нас ведь на родине в те годы ничего не было, а там – столько хороших вещей, хоть тебе привозят, хоть ты на базаре покупаешь. Видеоаппаратура – у меня тот видик самсунговский, что я оттуда привез, до сих пор работает. Телевизоры. Наборы хрусталя, чашки кофейные. Берешь чашку – она поет, ставишь на блюдце – замолкает! Берешь кофейник – тоже поет, ставишь – тишина. Выпил кофе – там тебе на дне чашки женщина улыбается. Красивые были вещи. Пледы, одежда тоже. Надо было это как-то упаковать, начали ящики приспосабливать.

Мы уже знали, что в Шереметьево воруют. Когда в отпуск прилетали, у многих пропадали вещи. У кого-то весь ящик пропал, коробочка. Мы ухитрялись обкладывать наши ящики изнутри фанерой или пластиком. Даже если верх кто-то сорвет бумажный, то дерево так просто не откроешь, надо пилить, ломать. На моих коробках картон был разорван, но дерево вещи сохранило.

Специалист мне на замену не приехал. Только когда я вернулся в Союз, его отправили, и то – через пару месяцев вернули обратно, потому что пошло сокращение нашего аппарата в Анголе. Поэтому технику свою я никому не сдавал, ни в чем не расписывался. Просто закончилась моя командировка, пришла телефонограмма с приказом прибыть в Луанду. Мы собрали вещи и улетели.

Мы обратно летели вместе с Сашей Поливиным, переводчиком. Пацан бесподобный! Мы летели на Боинге, кажется, в Менонге. Нашего самолета не было, а сели филиппинцы на аэродроме, которые там возили топливо. Мы к ним пришли, мешок цитрусовых бросили, так и так, подвезите. Они нам – ради Бога, залезайте. Так мы долетели с ними. Я тогда первый раз увидел в самолете цветной дисплей, увидел на нем, где мы поднялись, где грозы, как все это разрисовано, красиво, конечно.

В Менонге я встал на довольствие: забрали еще некоторую сумму из оклада за еду. А когда туда пришел самолет, я безо всяких проблем улетел, мне еще те, кто оставался, подарочков для своих набросали.

Прилетели в Москву – снова никаких проблем не было. Разгрузили вещи, все нормально. Меня встретила жена, дети в Минске оставались – у нас двое детей. У знакомых мы переночевали. Потом, на следующий день, я пошел в «десятку» – штаб, который курировал все заграничные командировки, около метро «Кропоткинская», я даже помню визуально, где это. Заплатил там партийные взносы – последние свои взносы, кстати. Нам выдали назад наши документы, удостоверения личности, партийные билеты. И все, и я поехал в Минск.

Проблемы начались, когда я уже приехал сюда. Потому что звание подполковника я в Анголе получил, а вот должности здесь для меня не было. Предложили ехать на Украину, на майорскую должность. Я отказался – зачем мне туда ехать, если я служил тут всю жизнь? У меня здесь квартира, машина, жена устроена, дети в школу ходят. Да и правильно сделал, потому что не знаю, что бы было потом, если бы я тогда сдал квартиру.

Месяца три или четыре я был за штатом, бросали с одной должности на другую. А потом предложили: пиши рапорт на увольнение, если не хочешь никуда переводиться. Я отказался: если хотите, пишите под сокращение, а рапорт на увольнение я писать не буду. Пустили дело по сокращению, и я был уволен. До пенсии оставался буквально год – двадцать четыре у меня было выслуги. Могли и за штатом продержать. Но я на них не в обиде абсолютно: такое было страшное время, что все рушилось и пропадало, не только должности. Так окончилась моя военная служба.

– В каком году Вы уволились из Вооруженных Сил?

– В девяносто первом. А когда встал вопрос об исполнении мной интернационального долга в Анголе, я посылал запросы, через военкомат, прочее, писал письма напрямую, только ответ был один: тебя там не было. Эти ответы у меня до сих пор где-то есть. То есть, воином-интернационалистом я не являюсь. У кого были справки из Анголы, тот оформил документы. У меня такой справки не было. А мне писали: да, Вы были откомандированы в Москву, в распоряжение «десятки», а дальше следов нет, и где вы были два года – не известно.

– Имеете ли награды за службу в Анголе?

– Медаль «За боевые заслуги». Получил под конец командировки. Мы на юг под Лубанго ехали и сбили самолет-разведчик. Местные боялись по нему стрелять, пришлось гаркнуть на них, принять решение, взять чужие черные пальцы в свои руки и нажать ими на кнопки. Мы там были в командировке, пару дней там находились, в этом месте, в бригаде. Начальник потом говорил: мы тебя на орден Красной Звезды представили, пустили заявку. Ну, «звезда» кому-то другому досталась. Я на это тоже не в обиде, кто как мог, тот так и выкручивался.

У меня есть знакомый, Виктор Григорьев, замечательный мужик, в Минске живет. Он работал там, в Анголе, немного по другой линии. А с Вадимом Сагачко мы вместе в Куито служили, артиллеристом, кажется, он был.

– Расскажите немного, как сложился Ваш последующий жизненный путь?

– После увольнения из ВС я пошел работать, можно сказать даже, что по специальности: инженер-радиотехник, инженер по эксплуатации радиолокационных станций – локаторщик, если проще. Работал в институте консультантом. Потом пошел работать в одну фирму, где дозиметры паяли, тогда это было модно, пару лет. Только зарплата там была никудышная, а пенсия в те годы была очень маленькая, это сейчас пенсия еще куда ни шло. Потом мне помогли устроиться в фирму англо-американскую, банковских аудиторов, и там я проработал долго, года три. Их таких в мире, кажется, шесть штук, независимых. Они здесь учили наши банки международным законам, чтобы наши банки могли выходить на международный рынок. Потом они свое дело тут сделали и свернули. После этого я устроился работать в «Оптрон» охранником. А потом что-то мы с женой решили немножко побаловаться и уехали в Италию.

Сперва мы поехали туда просто отдохнуть, а в итоге – остались на три года. Мы устроились там на работу. Сначала я работал там «жарденьером», то есть садовником. Потом ремонтником, ремонтировал здания, квартиры. И еще работал в автомагазине: занимался предпродажной подготовкой машин. Получилось, что мы пробыли там три года, три месяца и три недели, помню, что три тройки у нас получилось. Потом нам там надоело, приехали назад в Минск. Подзаработали там, конечно, квартиру отделали, машину хорошую купили, детям помогли. Там, если работаешь, можно заработать. Но я рад, что мы приехали назад, потому что если бы мы там еще задержались, то я бы, наверное, и остался бы. Потому что там можно жить.

– Вы там изучили итальянский язык?

– Да, конечно.

– А в Анголе изучали португальский?

– Изучали, но очень слабо. Португальский и итальянский, кстати, похожи, это же все одна группа романская. Мне в Анголе португальский не сильно был и нужен, я мало общался с ними, а с кем общался, многие и русский понимали. В Италии же надо было работать, разговаривать.

Сейчас я вернулся снова на «Оптрон», и опять работаю там охранником. Уже шестой десяток лет мне, ничего удивительного. То есть практически интеллектуального труда после увольнения из армии у меня уже не было. Только физический, без мысли.

Дети устроились, слава богу, нормально, есть уже внуки. Жена работает в медицине до сих пор.