Сергей Петрович Демидчик, старший лейтенант запаса, служил в Анголе в 1985-1987 годах в качестве военного переводчика[186]

– Я родился 12 сентября 1959 года в деревне Хмелевичи Логойского района Минской области – правда, тогда это еще был Плещеницкий район. Сначала на месте учился в школе-восьмилетке, потом среднюю окончил в центре сельсовета, в Каменном. В школе у нас был немецкий язык, хотя его я учил, по большому счету, сам, потому что в восьмилетке у нас толком преподавателя не было. А вот в Каменном был очень хороший учитель немецкого языка, царствие ему небесное, разбился потом в автокатастрофе вместе со всей семьей. Когда я пришел в ту школу и он понял, что у меня есть способности, к сожалению, не успел помочь мне наверстать всю грамматику, но кое-что он мне дал. Именно благодаря ему, в общем-то, я и решил поступать в иняз. Я поступил, причем сдал на пятерку немецкий язык.

– Как Вы оказались на факультете испанского языка?

– Я смотрел когда-то фильм советский, где показывали республиканскую Испанию, гражданскую войну, и там звучала испанская песенка[187]. А директор еще и посоветовал: а поступай ты на факультет испанского языка, там конкурс меньше, больше шансов поступить! Вот только когда я поступал, в тот год именно на факультет испанского языка был самый высокий конкурс! Только я все равно поступил. Мне еще дома не сразу поверили. Семья-то ведь была самая простая, ни денег, ни подвязок, а тут – сам поступил в иняз! Поступил в 1977 году.

Потом я был очень рад, что попал на испанский факультет, мне очень нравилось учиться. Мне вообще нравились иностранные языки. Я насмотрелся фильмов про разведчиков… Ведь никогда не думал, что свяжу свою жизнь со школой, что стану учителем. Оказывается, у меня еще и эти способности были, педагогические, только я о них не знал. А я думал, что буду разведчиком (улыбается).

Преподаватели на факультете были, конечно, просто классные. Я и самостоятельно много работал, глотал лексику. Правда, в разговорном испанском у нас не было возможности тренироваться. Зато потом я на пятом курсе, в 1981–1982 годах, поехал на Кубу – на стажировку туда отправили меня и еще одного парня с нашего курса. Выбирали не просто так, а по знанию языка, конечно, и еще на какие-то качества внимание обращали. Так вот, там разговорной практики было очень много. Причем я понимал поначалу процентов пятнадцать из того, что мне говорили кубинцы! Они меня понимали отлично, а вот когда сами начинали говорить… У них ведь такой акцент – что называется, засунут в рот орех и говорят по-испански. Что делать? Я «пошел в народ», стал больше общаться, и примерно через полтора месяца меня уже принимали за кубинца. Помню, в каком-то баре, где обслуживались только иностранцы – кубинцам вход туда был воспрещен – я попросил холодного пива, так мне бармен ответил, что «мы кубинцев не обслуживаем» (улыбается)] Я ответил, что я иностранец – а паспорт-то с собой не взял! Они мне: пошел вон отсюда, иначе сейчас полицию вызовем! Пришлось уйти. Я так скопировал кубинскую интонацию, что кубинцы, с которыми я встречался уже в Анголе, удивлялись. У них глаза становились по пять копеек, когда я с ними заговаривал, потому что я говорил так же, как они.

На выпускных экзаменах председатель комиссии, профессор, меня хвалил. Я шел на красный диплом, и только приехал с Кубы – так я просто сидел на экзамене, болтал с комиссией по-испански. Декан факультета говорит: вам надо работать над произношением. А этот профессор в ответ: не надо ему ни над чем работать, у него чистый кубинский вариант языка! С тем я и ушел.

В школе мне сначала пришлось работать с немецким языком. Но мечта была работать именно с испанским. И когда я стал директором средней школы номер три города Толочина, я ввел там испанский язык, кроме немецкого и английского. Там по сей день преподают испанский язык. Уже когда я оттуда уезжал, меня учительница, которая тоже заканчивала испанский факультет, благодарила: «Спасибо Вам, Сергей Петрович, у меня теперь до самой пенсии будет работа».

– Расскажите, как Вас направили в Анголу.

– Долгая история. Я ведь чисто гражданский человек, никакой не спецназовец.

Военный переводчик лейтенант С. П. Демидчик на территории советской военной миссии в Луанде. 1986 год

Когда я вернулся с Кубы, со стажировки, распределение уже прошло. Поэтому, хотя по распределению – то есть по успеваемости – я шел где-то четвертым или пятым, из мест осталось уже только то, что осталось, ведь я опоздал. Мне назначили, не помню, какой именно район, кажется, Чечерский, Гомельской области. Я уже готовился туда ехать, вместе со своим другом, с которым в одной комнате в общежитии жили. Но в последний момент кто-то отказался от Толочина – это в Витебской области. А в Толочине жила моя сестра. Так я поменял Чечерский район на Толочине кий и поехал туда. Работал в школе. И однажды вызывают меня в военкомат: им пришла разнарядка, что нужно оформить за границу человека со знанием испанского языка. А единственным человеком в районе, который знал испанский язык, был я.

Мы буквально с боем оформили мое личное дело, потому что меня, конечно, не хотели отпускать. Отправили в Министерство обороны. Но никто меня никуда не вызвал. Потом, через год, мы встретились с однокурсниками в инязе, зашли на военную кафедру, поговорили там с офицерами-преподавателями. И мне там сказали: не надо ничего особого ждать. Ты где работаешь? Учителем, в школе. Вот и работай. Можешь до двадцати семи лет об этом всем забыть, твое дело уже в архиве. Что ж, в архиве, так в архиве. Я продолжал работать в школе учителем. Потом меня назначили директором школы, в которой я работал. А для того чтобы стать директором школы, нужно было быть партийным человеком, коммунистом. То есть, я вступил в партию.

Когда стал директором, сменились обязанности: директор – это ведь уже не учитель. Снова пришла разнарядка по тому же вопросу в военкомате, и снова оформили мое личное дело, отправили. И вот, в один из прекрасных, что называется, дней, зимой, ко мне стучатся в дверь. Позвонили из военкомата, что срочно мне нужно прибыть туда. Даже позвонили председателю колхоза, где я работал, чтобы он распорядился доставить меня в военкомат, в Толочин. Приезжаю туда. И мне под нос – приказ министра обороны СССР: «Призвать на действительную военную службу». День – на то, чтобы рассчитаться со всеми долгами, и через сутки быть в Москве, в Министерстве обороны. И что меня немножко смутило: нужно было иметь медицинские документы, что не противопоказана прививка против желтой лихорадки.

К этому времени я уже был женат, у меня было две дочери. Младшей было только три месяца. Мне нужно было срочно их отправить оттуда, из Толочина, на родину, да и собраться самому. Невероятные крики, суматоха, все такое прочее, но приказ есть приказ! И – в Москву. И закрались мысли, что это не Куба: на Кубе я уже был, и знал точно, что желтой лихорадки там нет.

– Какой это был год?

– Начало 1986 года, зима.

Приехал я в Москву, явился в Министерство обороны, в бюро пропусков. Получаю пропуск. Как будто я в этом что-то понимал, в том военном ведомстве, и знал, какой и куда там пропуск! Вошел и думаю: дальше куда? Раз оформляли документы, то, наверное, на Кубу! Спрашиваю, где здесь оформляют на Кубу? Захожу в кабинет. Представился: такой-то прибыл. А мне отвечают: у нас таких в списках нет. Я спросил: куда же мне обратиться? А они ведь там, в кабинетах, товарищи генералы или полковники, видно, чувствовали себя немного высокомерно, и так мне и ответили: куда хочешь, туда и обращайся.

Вышел я из этого кабинета, стою, как дурачок, в коридоре. Вижу: ходят парни, такие же, как я, видно, что уже не первый раз здесь. Увидели меня, подходят: что у тебя за проблема? Объяснил им, что не понимаю, куда идти. Они мне: покажи свой пропуск. Посмотрели – и объяснили: у тебя, мол, пропуск многоразовый, ты можешь сколько хочешь раз выйти и зайти сюда, а не то что один раз, так что возвращайся по этому пропуску назад, в бюро пропусков, и спрашивай, куда тебе нужно идти, кто тебя вызывал, и тебе все там скажут.

Я так и сделал. И мне сказали: кабинет такой-то, полковник Сунцов.

Захожу туда, докладываю. Со мной был еще один парень из моего института, только на курс младше, встретились там, в коридоре. А полковник этот, как только я вошел и доложил, сразу матом: да почему опоздали?! Я же не военный, я же гражданский. Что значит «опоздали»? Когда пришел приказ явиться? Когда документы в военкомате выдали, там было написано явиться именно в тот день. Сказано было явиться сегодня – я явился. Он снова начал кричать: мол, я не буду разбираться, еще что-то, и вообще, вы должны были уже быть в Анголе! И только он сказал «Ангола», так я чуть не рассмеялся: «Послушайте, в Анголе государственный язык португальский, а я португальского языка не знаю!» Он только плечами пожал: месяц тебе на то, чтобы выучить язык! Вот и все.

Короче, неделю мы там, в Министерстве обороны, разгребали документы. Ездили, выполняли разные поручения. Короче, «учили португальский язык» активно. Карточки даже печатать какие-то приходилось, и в «Звездный городок» нас отправляли по каким-то делам, с какими-то поручениями.

Конечно, нас переодели. Выдали билеты, сказали: вас там встретят, ребята. Мы отправили домой теплые вещи, в которых приехали. Сели в самолет и полетели в Луанду. Там нас встретили.

– Когда Вы прибыли в Луанду?

– 12 февраля 1986 года (смотрит в записную книжку).

– Каково было первое впечатление от Луанды?

– Не очень благостное. Обстановка была напряженная. Все было какое-то тревожное: и как работали наши, и как нас встречали, как везли в машине. Веселого ничего не было. Приехали в миссию, пришли к нашему старшему референту – не помню уже фамилию. Он стал кричать: почему не побриты, почему не подстрижены?! Какое там «побриты», мы только что с самолета, прямо из аэропорта, когда и где нам там было бриться? Он приказал получать форму, переодеваться, и так далее. В общем-то, мы недолго там пробыли.

Миссию советскую охраняли кубинцы. А я ведь после Кубы, после стажировки, говорил по-испански так, что меня не отличить было от кубинца!

Я быстренько нашел с ними контакт, они меня и постригли, и переодели (улыбается). В миссии я тогда пробыл совсем недолго, вскоре меня вызвали и сказали: «Ты – коммунист, а значит – на фронт, в воюющую бригаду, в 6-й военный округ». Провели соответствующую консультацию… Впрочем, какая там была консультация! Это я учительским уже языком выражаюсь. Мне очень не понравилось, когда начали говорить что-то вроде «не трусить», «за БТРом не прятаться». Я уже хотел было сказать: «Так что, я там должен выйти из укрытия и специально себя под пули подставить, чтобы меня там показательно расстреливали?» Такой вот инструктаж получился.

– Завещание Вам не велели написать?

– Нет, никакого завещания я не писал.

Уже 17-го февраля я прибыл в Менонге. Немножко вышли там за территорию миссии: патронов на земле валяется уйма, хоть лопатой греби! Выдали, как положено, автомат, пистолет. Долго я там не пробыл: просто ждали рейса на Куито-Куанавале. Мне, как человеку, в общем-то, гражданскому, немного ребята там рассказали, что и как. Немножко не по себе было, конечно.

Прилетел самолет, Ан-26, главного военного советника. И мне сказали, что я на этом самолете полечу в Куито-Куанавале. Это уже было во второй половине дня, уже было темно. И когда я подошел к самолету, краем уха услышал, как пилоты между собой разговаривали: «Не полетим, собьют!» Я, по сути дела, еще гражданский человек, хотя уже и в форме, и такое слышу… Испугался, конечно.

Сели. Закрыли все окошки и полетели. Спорили, спорили наши пилоты, но все же полетели – наверное, приказ был лететь. Когда летели, то ли в воздушную яму попали, то ли еще куда, все дрожало, и самолет, и мы вместе с ним. Впечатление не очень-то приятное. С горем пополам долетели, большие круги над аэродромом не делали, немного спиралью покружили, посадку совершили на аэродроме, мы вышли, они быстренько все выгрузили и также быстренько – на взлет. И ушел самолет.

За мной приехал БТР. Меня направили в 8-ю мотопехотную бригаду… Та самая восьмая бригада, которая потом, уже когда меня там не было, столько людей потеряла, когда сопровождала колонны по печально известному маршруту Менонге – Куито-Куанавале, по «дороге жизни». Советником командира бригады был Иван Иванович Черных – просто классный человек. Совсем молодой полковник, но герой. Потом он стал одним из самых молодых генералов, после того, как вернулся из Анголы, в Вооруженных Силах СССР, позже – России. Я попал к нему переводчиком. Еще подумал: почему он такой молодой? Хотя я тоже тогда был еще… сопляк, что называется.

Сели мы на БТР, приехали к этому домику, где наша бригада располагалась. Сели на скамеечке, огни не зажигали. Закурил сигарету, руки немного нервно дрожали. Меня ребята стали расспрашивать, что да как, кто такой. Я рассказал, что дома осталась семья, что младшей дочке всего три месяца. Реакция была:

«Как они могли?!» Все возмущались, конечно. А как могли? Потом я рассказал о себе еще немного, что да как, рассказал, что португальского не знаю совсем, что испанист. Ну, мне Черных сказал: «Ничего, парень, не расстраивайся. Потихоньку втягивайся, учи язык, мы в Куито не одни, тут есть еще бригады, и переводчики есть, так что если действительно очень понадобится переводчик, то найдем, из другой бригады вызовем. А ты учи, будешь со мной ездить, втягиваться».

Мне повезло. Когда я познакомился с самим командиром бригады – майором Эмилъяно – с ним у меня проблем не возникло, потому что выяснилось, что он учился на Кубе и прекрасно говорил по-испански. Так, через испанский, дело у меня и пошло. Сначала смесь испанского и португальского – «портуньол». С помощью Эмильяно я постепенно освоил и португальский. Я присутствовал на занятиях, которые проводил Черных, и с помощью Эмильяно постепенно смог их переводить.

– В минском инязе Вы ведь не изучали военный перевод, техническую терминологию?

– На военной кафедре военный перевод мы изучали, на испанском языке, конечно. Но не так подробно, техническую терминологию мы не разбирали. Потому что у нас был другой профиль, специальность наша называлась «спецпропаганда», мы учились листовки писать: «Сдавайся!», «Переходи на нашу сторону!»

– В какой срок Вы освоили португальский настолько, чтобы полноценно работать переводчиком?

– Получилось, как и приказывали: примерно через месяц я уже мог самостоятельно переводить. Проводили какие-то занятия, выезжали в расположение частей бригады. Сами мы жили в городке, в самом Куито-Куанавале. В общем-то, все было нормально.

– Восьмая бригада на тот момент была сильной? Какая техника имелась в распоряжении?

– Была танковая рота, до 10 танков, Т-54 или Т-55, точно не помню, я тогда в этом еще слабо разбирался. Из артиллерии были БМ-ки, то есть БМ-21. Три машины было. Балясов был артиллерист, тоже толковый мужик. Орудия Д-30, 122 мм. Противотанковые орудия Б-10, минометы 82 и 120 мм. Из средств ПВО были ЗУ-23-2, «Стрелы» переносные, естественно, и вроде даже «Иглы», точно не помню. Передвигалась бригада на «Уралах», но были и гэдээровские «ИФА». БТР-60-ПБ был у советников и специалистов, а БРДМ – у командира бригады Эмилъяно.

Бригада была более-менее укомплектована. «Немножко боевая», что называется. Я отвечал еще и за кухню: нужно было учить ангольца-повара готовить обед, следить, чтобы все было готово, чтобы продуктов хватало. Потихоньку освоился.

Потом поступил приказ: выйти к реке Соби, где была назначена зона ответственности бригады, занять оборону. Маленькая речушка, километров двадцать на юго-запад от Куито-Куанавале.

– Когда это было?

– В марте. Если 12 февраля я прилетел в Луанду, 18 февраля я был уже в Куито-Куанавале. Прошло около месяца, и где-то 13 марта мы отправились на Соби. До этого там уже подготовили лагерь, землянки вырыли. Змей там была просто уйма! Всю растительность там поснимали, в землянках делали такие входы высокие, чтобы змеи эти не заползали. Защищались от них по полной программе.

И тогда же начались первые массированные обстрелы Куито-Куанавале. Не только наша бригада, но еще и 25-я, и 13-я вышли. Я как переводчик еще и отвечал за связь с Менонге и с другими бригадами. Таблицу кодовую знал наизусть. Когда нас особо не трогали, выходили наши разведгруппы, встречались. Однажды встретились, обнаружили группу унитовцев, координаты передали, там с БМ-ок крутанули пару раз… Все было еще относительно тихо и спокойно, мы занимали свою зону ответственности, и было спокойно. А вот 13-й, 25-й бригадам досталось хорошо. Я помню, что Черных приказал мне все отслеживать по связи, я отслеживал, докладывал ему обстановку. Не помню, то ли 13-я, то ли 25-я запросили помощи, когда у них начали обстреливать уже полностью командный пункт. Они передали: жизнь советников в опасности, просим эвакуации. А из Менонге отвечают: сидеть, не вылезать, ждать, пока закончится обстрел, никого не эвакуируют. Ваша жизнь в ваших собственных руках – в духе партийных лозунгов. Так мы и пробыли на этих позициях до конца мая.

– Из чего вас обстреливали, из минометов?

– Минометы, артиллерия.

29 мая мы снова приехали в Куито, заняли свой домик. Жизнь пошла своим чередом.

Много было курьезных случаев. Например, как у нас не стало табака. Обстреляли аэродром. И пока его отремонтировали, пока заделали все ямы на взлетно-посадочной полосе, практически не было ни с кем связи. Ни продовольствия, ни сигарет нам не подвозили. А наши солдаты-ангольцы как-то доставали сигареты, не знаю, через кого. Советник начальника штаба все меня мучил: попроси да попроси. Хоть я тогда тоже курил, но как-то неудобно было. Тот уже злился на меня, и я пошел к Черных: мол, Иван Иваныч, все, не могу, достал он меня. А тот только улыбнулся: не обращай внимания, если что, посылай ко мне. Советник начштаба так мучился! И многие мучились. У нас ведь, поначалу, еще был запас сигарет, так бывало, что куришь, пару затяжек сделаешь, уже и не хочется – и тушишь в песок. И он ходил с палкой, выкапывал эти окурки (смеется)] А что было делать?

А ангольцы где доставали, у кого – кто их знает. Разведгруппы уходили на задание, а у кого они там и на что выменивали эти сигареты – вопрос. Пару раз мы у них просили сигареты. Только нам тоже было неудобно – ведь и им всего не хватало, и сигарет, и продовольствия. Есть всегда хотели, потому что многие болели малярией. И болели-то от недоедания, иммунитета никакого. Они собирали какие-то грибы непонятные – «кукумерос», как они их называли, наедались ими. А потом начиналось: у кого понос, у кого еще что, даже умирали от отравления. А ели они эти грибы, потому что еды не хватало. Даже когда они получали новую форму, они эту форму выменивали на продукты.

А потом УНИТА и юаровцы предприняли попытку захватить Куито-Куанавале. Провокации с их стороны просто не прекращались. Однажды было такое… не знаю, сохранилось ли что-нибудь от этого городка после той бомбежки. У меня в блокноте рукой Черных написано, сколько израсходовано боеприпасов, пять боекомплектов для БМ-ок, и сколько у нас осталось боеприпасов, когда мы составляли отчет после этого.

У нас там была баня, мы мылись[188]. И, наверное, было какое-то предчувствие, потому что хотелось как-то побыстрее вымыться. У нас было так: одна бригада готовит баню, а другая бригада ответственна за чай, чтобы попарились, вышли – и чайку горячего выпить. И мы с Черных, помню, очень быстро попарились, из бани выскочили и пошли в домик: у него, помню, сыпь какая-то началась, то ли от солнца, то ли еще от чего, прыщики какие-то пошли, и он попросил, чтобы я ему спину йодом помазал. А до этого мы к нашему советнику замполита подошли и попросили, чтобы вечером для ангольцев показали фильм: у него был на португальском языке какой-то из наших военных фильмов. Возник вопрос, где показывать. А напротив нашего дома тоже был дом, у которого была белая гладкая стена, как раз вместо экрана. Мы решили, что нужно провести электричество, чтобы подключить проектор и спроецировать это на стену. Для того чтобы провести электричество, пригнали к дому тракторок какой-то, посадили в ковш ангольца, который был кем-то вроде электрика, он к столбу стал подсоединять провод. Все устроили, сели смотреть. И вот что интересно: появился какой-то звук, как самолеты летят. Эти кричат: «Noso! Noso!» – то есть, «наши». А какие noso, когда никто, вроде, не передавал, что кто-то собирается лететь, у нас ведь туда редко летали самолеты. Мы как-то не придали значения, ну, пролетели, и пролетели. А потом – какой-то непонятный звук… и я только увидел, как сверху, из этого ковша, падает анголец-электрик, выпрыгивает на землю.

Мы бросились в укрытие… впрочем, какое это было укрытие, так, ямка выкопана и сверху накатик небольшой! И началось же все не сразу, пролетели самолеты, улетели, вдруг их не стало. А потом уже появились снова. И вот уже когда пошли эти пары, так они начали бомбить. Причем бомбить окраины Куито-Куанавале, где стояли кимбы – хижины местных жителей. Мы с Черных прибегаем туда – там паника страшная! Мы стояли на возвышенности, на горочке, а вниз, к реке, все уже полыхает. Вопли, крики! Эти домашние животные, которые, наверное, были ранены, тоже кричат, визг стоит! Все горит! Страшное дело.

Паника была и среди наших тоже, потом рассказывали. На самом деле, когда самолеты летят на бомбометание, и когда они снижаются практически над тобой, хочется от страха закопаться в землю. Потому что звук стоит такой ужасный… Вот они снижаются, чтобы начать бомбометание. Наши в баньке, в парилке этой, как рассказывали, прятались, кто куда, под полати, еще куда-то. Это был налет авиации. Потом авиации не стало, ушла. И начался обстрел.

– Из каких орудий, помните?

– 155-миллиметровые орудия. Гаубицы. Те самые, которые били на 47 километров.

С семнадцати-тридцати – до девяти утра. Никогда не думал… В комнате над кроватью накомарник висел, малярии очень боялись. Не думал, что смогу из-под накомарника схватить автомат, выбежать из дома на крыльцо, и не по крыльцу спуститься – некогда было, времени на все – десять-одиннадцать секунд – а нырнуть под перила и ласточкой залететь в это наше укрытие! Сидим там. Снаряды разрываются прямо рядом с нашим домом, пламя летит к нам. Мне обожгло лицо, колотит уже всего, лихорадка бьет. Мне даже стыдно немножко было, что меня так колотит, я же был воспитан советской нашей системой. Замполиту говорю: это только со мной такое, что меня трясет? Он ответил: не одного тебя трясет, парень. Там мы сидели, пока Черных не сказал: все, уходим, здесь опасно, можем не выбраться. Мы выждали паузу, когда у них пошла перезарядка – несколько мгновений тишины. Выскочили и рванули к нашему БТРу, он стоял в таком капонире вырытом. Только мы заскочили в этот БТР, задраили люки, и тут же ангольцы полезли под БТР… Я и сейчас удивляюсь, и тогда очень удивлялся, как они могли слышать выстрелы этих гаубиц? Я ничего не слышал! На слух, вроде, не жаловался, и не слышал! Только пошел снаряд – они уже услышали! И кричали нам: «Saiu! Saiu!» – то есть, «вышел». И после этого мы знали: у нас ровно десять секунд, не больше, а потом снаряд ударит. Так и вышло: десять секунд – и пошел залп, снаряды как пошли со всех сторон по этой броне, и ты закрыт в этом железном мешке… Стало еще страшнее. Осколки щелкают. Черных кричит: нет, Сергей, выходим отсюда, здесь сидеть не будем! Как только перезарядка – выходим!

Открываем люк: он успел – а я не успел, остался в БТРе. Переждал один до следующей перезарядки. Только выскакиваю – снова кричат: «Saiu!» И я рванул не посредине, там, где расстояние между колесами БТРа достаточно широкое, а между третьим и четвертым колесом, где хорошо если голова пролезет… Как умудрился одним прыжком спрыгнуть с брони и попасть в эту дырку?! А лезть-то некуда, там уже ангольцев полно, попрятались там.

Та первая ночь – это, конечно, был кошмар. Не курили, потому что курить в темноте было опасно, по огонькам нас могли выследить. Потом приноровились, стали по чуть-чуть курить в кулак, потому что страшно трясло, нужно было покурить хоть чуть-чуть, успокоиться… Дожили до утра. Как-то связались с Менонге, доложили обстановку. Нам сообщили, что, естественно, наши самолеты никакие не летали, то есть, ночью это шла юаровская разведка – «миражи». На «миражах» они провели разведку, улетели, и потом уже пошли бомбардировщики. Страшная была картина. Ну, мы думали, в этот раз постреляли, постреляли, а дальше что?

На следующий день, к вечеру, все началось сначала. Вся та же картина. Во что превратился город – страшно сказать. Все полыхало. И что самое главное – наводчики, корректировщики огня у юаровцев работали первоклассно. Корректировали огонь отлично.

На следующий день снова начался обстрел. Все это продолжалось до 14 августа. Когда обстановка уже слишком накалилась, мы уже переговаривались, как и куда в случае чего будем уходить. Потому что артиллерия противника меняла свои позиции, подходили ближе, ближе к городу. И когда наступила по-настоящему критическая ситуация, оказалось, что из всей имевшейся в нашей бригаде техники только один советнический БТР был исправен. А остальных советников как забрать, из других бригад? На чем? Если попадем в окружение, как прорываться, как уходить? Поступил приказ: никаких вещей с собой не брать, только оружие и самое необходимое, остальное сжечь, чтобы ни документов, ни записей никаких не оставить. Кто-то побоялся, кто-то решил закопать и даже что-то закопал.

Проблемы настоящие начались, когда противник вплотную подошел к Куито. Они были совсем-совсем рядышком. И никто не знал, как быть. Хорошо, что у нас был Черных, боевой мужик! Потому что никто толком не мог организовать оборону города. Мы приехали на командный пункт в нашей бригаде, организовали оборону, окопы были вырыты. Помимо нашего БТРа пока был исправен еще один, потом вышел из строя.

А противник прорывался на мост через реку Куито. Никто толком не владел ситуацией. Как узнавали обстановку? Работали по рации «Рокал» английской, очень хорошая рация. Так можно было найти быстро волну, на которой переговаривались юаровцы. Мы настраивались на эту волну. Юаровцы говорили на своем «африкаанс», и мы садились возле рации: анголец, который знал «африкаанс», мы специально нашли такого, рядом с ним я. Он мне переводит на португальский, а я уже с португальского перевожу на русский. Так мы узнавали обстановку, и Черных, исходя из этих данных, «давал советы», а по сути, самостоятельно принимал решение. Выяснилось, что юаровцы уже практически на подступах к мосту. Если бы мы отдали мост, то все, город был бы сдан. Черных мне тогда говорит: Сергей, надо туда заводить, говори сержанту, что нужен механик-водитель, чтобы перегнал БТР туда, на мост, чтобы хотя бы поддержать из пулемета крупнокалиберного тех, кто отбивает атаки у моста. Я прибегаю, там вой, крик, снаряды рвутся. Развалило окоп, побило ангольцев, которые сидели в нем. Падаешь – встаешь – бежишь – опять падаешь – встаешь – добежал. Влетел туда: где механик-водитель, цел? Только на мост въехали – тут же огонь по БТРу, то есть, наводчики работали капитально. Но – завели БТР, и так удержали мост.

Никогда не забуду… Самое страшное, что довелось испытать в жизни – это бой. Стрелковый, когда эти лезут с двух сторон, когда возле тебя свистят эти пули. Такой вой… даже похлеще, чем когда идут самолеты, когда бомбят.

– То есть, Вы были в этом БТРе?

– Да. И противник вырывался на позиции, где стояли наши БМ-ки – установки БМ-21. И даже били по тем, кто сидел в окопах. И страшно было еще то, что кто там кого убивает – не видно, они ведь все похожи, что фапловцы, что унитовцы, все одного цвета. Форма была тоже практически одинакова… Но – как-то удержали. Начало светать – они отступили. Наши артиллеристы все же сделали несколько выстрелов из «бээмок», и как потом оказалось, успех был: одну установку «Валькирия» все-таки завалили, восьмая бригада завалила. Когда настраивались на юаровскую волну, слушали их, и от них же, получается, и узнали, что одну «Валькирию» расшибло.

Все было в руинах. Убраться оттуда, из места нашего расположения, было практически невозможно. Самолет сесть там тоже не мог, полоса была разбита. Потом все же прилетели, не помню, какие именно самолеты, кажется, наши «МиГи», немного поработали по позициям противника. Но что там особенного можно было наработать, тоже ведь не дураки сидели – не УНИТА, а в основном юаровцы.

Потом чуть залатали аэродром, стало можно принимать понемножку самолеты. Когда они прилетали, то двигатели не глушили. Однажды приезжаю, тогда прилетел наш Ан-12, как они его называли…. Слышу, кричат: «Лейтенант Демидчик, в самолет!» Я бегу, как был, с автоматом, спрашиваю у старшего: Иван Иванович, что такое? А тот мне: ты не рассуждай, давай быстрее, прыгай в самолет и вали отсюда! Я в самолет – а с автоматом что делать? Черных мне снова: да хрен с ним, с автоматом, бросай! Я бросил автомат, наши забрали, и вскочил в самолет. Самолет взлетал по спирали, и еще отстреливал тепловые ловушки, чтобы «Стингером» не попало.

Я недоумевал, почему так окончилась эта моя эпопея. Потому что когда я туда ехал, мне сказал: год минимум придется провести в воюющей бригаде, а там посмотрим. А года ведь еще не прошло, чуть больше половины срока только. 9 сентября я прилетел в Луанду: самолет был прямой, ни в Менонге не садился, нигде больше, сразу из Куито на Луанду.

Пошел я докладываться старшему референту. Захожу – и остолбеневаю: сидит мой бывший преподаватель по военной кафедре, вел у нас военный перевод. Когда преподавал у нас, был майором, а в Луанде – уже подполковником, Виктор Александрович Белюкин. Будем говорить четко: это он меня из Куито-Куанавале вытянул. Я никого не просил, ничего не знал, а он меня оттуда отозвал. Когда встретились, он сказал: ты давай, немного приди в себя, пару дней отдохни, потом разберемся. А еще через какое-то время вызывает и спрашивает: Сергей, хочешь в отпуск? Я ответил, что хочу – и он меня отправил в отпуск. Сказал: вернешься, отдохнешь, и тогда посмотрим, куда тебя направить.

– Когда Вы отправились в отпуск?

– Поздней осенью. Назад улетал зимой, когда вообще уже был мороз.

– То есть, всё это события 1986 года?

– Да. Отпуск был пятьдесят дней. Предупредить толком не успел: письма, конечно, посылал, только нельзя ведь было писать о том, где мы и что мы. Жена вообще не знала, где именно я служил, пока я совсем из Анголы не вернулся.

Еще до отпуска, в сентябре (почему Белюкин мне и предложил потом отпуск), пришлось поработать на масштабных учениях. ФАГОТА тогда проиграли наступательную операцию, при форсировании реки потеряли много боевой техники, и советских советников… можно сказать, обвинили в том, что плохо подготовили ангольцев. А дело было не в плохой подготовке, а в слабости боевого духа ангольских солдат. Они ведь просто бросали технику на ходу! Я сам это видел, как во время переправы ангольцы, даже те, кто не умел плавать, выпрыгивали из машин в воду от страха и тонули! Машины потом сами карабкались на берег, выходили пустые, без людей, унитовцы из гранатометов расстреливали пустые машины… И вот, нас обвинили в том, что ангольцы были плохо подготовлены. Наш ГВС тогда сказал на это: хорошо, мы подготовим снова, проведем учения и посмотрим, каковы будут результаты этой подготовки. Назначили группу для подготовки ангольцев, и меня – переводчиком в эту группу. Решено было так: как только уже будем заканчивать обучение, приглашаем ангольское командование, и экзамен так называемый принимаем вместе.

Учения проводили за городом, на реке Кванза, там, где она впадает в океан. Там течение страшное, просто сносит с ног, даже на мелководье стоять в воде нельзя. Мы начали там готовить экипажи для БМП, механиков-водителей, всех. Пришлось вспомнить, что в школе работал когда-то (улыбается), потому что я сам занятия проводил. Прапорщика, который должен был со мной работать, я просто отправлял: чего ты будешь мне по-русски говорить тут, я сам это уже неплохо представляю, расскажу все, и систему смазки, и остальное. Так я вел занятия, готовил эти экипажи.

Когда мы закончили их готовить, нужно было принимать «экзамен»: форсирование водной преграды – реки Кванза – с боевой стрельбой. Прилетел министр обороны Анголы, прилетел наш ГВС, на вертолетах. Начался смотр. Наши подопечные, один за одним, построились в колонну, идут. Командир-анголец дает команду, они разворачиваются, в машину, на воду, преодолевают эту преграду. На середине реки команда: «Огонь!» – боевая стрельба из всех видов оружия, с пуском ракет… Там земля горела. На тот берег выходят, там была определена цель, отстрелялись еще раз. Разворачиваются, и пошли, один за одним, обратно, на наш берег. Когда они выбрались из машин, министр обороны Анголы лично подходил к каждому из них, пожимал руку и благодарил: «Obrigado. Obrigado (спасибо)». Наши ему потом сказали, что те, которые провалили операцию, были подготовлены точно так же, и вся проблема была только в самих ангольских солдатах и в низком моральном духе вашей армии. Ведь тогда, во время наступления, столько техники загубили – это ужас! Вот после окончания этих учений Белюкин и предложил мне: «Хочешь в отпуск?» И я поехал в отпуск. Это был конец ноября 1986 года.

Помню, что было очень холодно… Вообще, все это вышло достаточно спонтанно: хочешь в отпуск – срочно отправляйся. Письмо написать, что еду, было уже невозможно. Я прилетел в Москву – а там пять градусов мороза! И я – в пиджачке! Мне Белюкин в Луанде сказал, что в Министерстве обороны мне должна быть забронирована гостиница, только я приехал – и ничего забронировано не было. То ли в Министерстве обороны не сработали, то ли информация не прошла. Короче, мест в гостинице нет – и я на вокзале. Хорошо, что они мне хоть документы выдали на дорогу. На такси я из аэропорта, через гостиницу, приехал на вокзал. У меня спрашивают, почему так одет – не по погоде? Я говорю, что, мол, шмотки отправил. Они мне – куда? Ну, не буду же я говорить, откуда я приехал? Ответил уклончиво: да вот, оформляют за границу, зачем мне в Африке теплые вещи? То есть, не сказал открыто, что я из Африки прилетел. До Минска на поезд не было ни одного билета на тот день, только на следующее утро, на 11 часов. Всю ночь я проторчал на вокзале. Как только открылась почта, я дал жене телеграмму, чтобы встречала меня с теплой курткой. Замерз ведь, после Африки совсем замерз! Думал, что в вагон сяду, согреюсь, так чтобы там встретили со шмотками какими-нибудь. Хорошо, что телеграмму они получили. Я ехал до Борисова, и в Борисове жена меня встретила, помню, что взяла мою теплую куртку.

Вернулся из отпуска в Луанду – и весь второй год служил в качестве переводчика на военно-морском флоте. Так я, гражданский человек, овладел еще одной военной специальностью. Меня поставили работать с советником начальника штаба флота, – а начальник штаба ВМФ Анголы учился в Советском Союзе! И, естественно, говорил по-русски. То есть, многие вопросы мне как переводчику можно было решить прямо через него.

Поначалу, конечно, снова было тяжело, потому что флот – это ведь совсем другая терминология, другая лексика! Когда в первый раз попал на совещание, сидим, советник спрашивает меня, о чем они говорят, а я отвечаю: честное слово, ни черта не понимаю, сейчас он закончит, я попрошу у него доклад в письменном виде и все вам переведу! Так я и сделал. И так и делал несколько раз. Потом, конечно, с помощью того же начальника штаба, разобрался. Спустя некоторое время я уже мог во время заседаний сидеть рядом с советником, офицеры говорят, а я параллельно, синхронно, ему на ухо шепотом уже все пересказываю. Нахватался этой лексики военно-морского флота, и пошло дело. Они мне рекомендации писали.

Случались командировки. Когда юаровские водолазы взорвали кубинский корабль (с ромом) в Намибе, пришлось лететь туда, на юг. Впервые я летел на самолете с ангольским экипажем. До этого приходилось летать и раньше, проверять военно-морские базы в Лобиту, только с нашими, советскими летчиками. Было страшновато: своим пилотам все-таки доверяешь как-то, а эти – кто их знает. А еще на этот военный борт набрали мирного населения, и все они сидели и молились. Картина не из приятных.

Короче, с горем пополам мы туда долетели. А назад пришло время возвращаться, так снова не было ни самолетов, ни транспорта. Но в порту стоял кубинский корабль. Мне начальник сказал: «Кубинцы – это ж твои друзья, поговори, чтобы нас доставили». Я пошел. Нас пригласили на корабль, в каюту к капитану, мы сели, капитан предложил нам «Златы Брег», посидели. Вокруг жара, а у них в каюте кондиционер! Капитан шутил, мол, я бы тебя взял с собой, только я в Австралию иду (смеется). Я отшутился: «Как же ты меня заберешь, не поймут в Союзе, беженцем назовут!» Тот плечами пожал: «Прости, если бы я шел в Луанду, вообще вопросов бы не было».

Вообще, кубинцы к нам относились просто по-братски. Они действительно нас считали за родных братьев! Люди очень благодарные и очень порядочные. Ужасно получилось, что Советский Союз развалился, и они остались брошенными на произвол судьбы, как-то их оставили. Мне их жалко, потому что они очень хорошие люди.

С группой ангольских военных моряков. Во втором ряду крайний справа – переводчик С. П. Демидчик. Луанда, 1987 год

Очень долго мы ждали транспорта. В итоге получилось, что обратно в Луанду – снова впервые в жизни – я полетел на «Боинге». Туда мы летели на Ан-26, и это заняло, с промежуточной посадкой, часа четыре. А на «Боинге», обратно – за 55 минут. Это был не военный, гражданский самолет, и экипаж там был, по-моему, португальский, но точно не ангольский. Короче, наемные пилоты.

Примечательно было то, что пилоты не пускали нас на борт с оружием. Мы ведь ходили с пистолетами в поясной кобуре, обязательно. А они говорят: с оружием в салон входить нельзя, сдавайте, на выходе получите. Я сообразил быстренько: снял свой пистолет вместе с кобурой, и спрятал в сумку – и все, нет оружия! И пошел в самолет. А советник, когда его тоже остановили, расстегнул кобуру и отдал пистолет. А номера-то он не помнил! По прилету ведь надо было оружие сдавать в военной миссии нашей. Прилетели мы в Луанду, вышли из самолета, я достал из сумки свою кобуру вместе с пистолетом, надел. А ему говорят: вот, тут какой-то пистолет остался, забирайте. Тут он испугался: мол, а если номера сверять будут, что же я буду делать? Не знаю, как он там это уладил потом. Вот такой еще был случай.

Вообще, на флоте было много интересного. На БДК (большой десантный корабль) ходил в море, на СДК (средний десантный корабль), на ракетном катере ходил, на патрульных судах. На границе с Конго были, даже немного нарушили границу. Когда приходили с техникой, с вооружением наши теплоходы, советские, и когда их в порту ставили под разгрузку, нас задействовали для дежурства на борту. Мы занимались «профилактическим гранатометанием»: бросали гранаты за борт, чтобы к ним не подобрались юаровские водолазы. Для меня это тоже было испытанием. Когда мы готовили мотопехоту, мы их учили метать из БМП гранаты, только гранаты-то там были учебные! А бросить боевую гранату – это настолько психологически тяжело! Ангольцы – те даже учебную гранату, в которой нет запала, ничего нет, и такую боялись брать в руки: надо было высунуться в люк, метнуть гранату и спрятаться обратно. А тут – боевая, и надо бросать. Мне тоже было страшно: когда стрельбы были, мне показали эти гранаты, и в первый раз руки тряслись.

– А какие гранаты были у вас в распоряжении?

– РГД-50. Ящик гранат, запалы отдельно, гранаты отдельно, каждая в бумажку промасленную обернута. Разворачиваешь бумажку, вкручиваешь запал, нажимаешь на рукоятку, бумажкой снова закручиваешь, вырываешь чеку (улыбается) – и бросаешь! Когда в первый раз нужно было бросить – это было что-то! Все трясется, боишься выпустить случайно из рук эту гранату, пальцы уже немеют, а еще подгоняют: «Давай, бросай быстрее»! Потом, когда привык, научился закручивать, как будто просто изолентой заматывал. Ведь если гранату так бросать, то постепенно эта бумажка разматывается, и только когда ударяется о воду, тогда только бумага полностью отскакивает, граната начинает срабатывать, уходит под воду глубже – и результат от нее лучше. Эти гранаты там уходили ящиками! Каждое дежурство – сутки – ходили вдоль бортов и бросали эти гранаты. Вот и таким делом приходилось заниматься.

Когда я попал на флот, у меня было посвящение в моряки – обязан был выпить за раз литр морской воды. Такая у них традиция (смеется), у советских, российских военных моряков!

Еще я не рассказывал, что дважды подхватил малярию. Первый раз – когда мы были на Соби, в окрестностях Куито-Куанавале, весной 1986 года. Это было что-то страшное, если честно. Пил наши таблетки.

– Делагил?

– Конечно, что же еще было делать? Их хватало. Сначала ударную дозу, четыре за раз, потом начинаешь уменьшать. Но это, конечно, вещь страшная. В первый раз выкарабкался относительно быстро. А второй раз – когда поступил приказ нам вернуться в Куито-Куанавале – то ли рецидив случился, то ли что, не знаю, только я снова заболел. Там уже был военврач, наш, советский, не помню только, в какой бригаде. Хороший врач. Он мне делал уколы. Страшные уколы: не знаю, что за лекарство, только я, молодой и на общее состояние здоровья особо не жаловавшийся (тем более проверяли-то перед командировкой будь здоров как), после этого укола сразу потерял сознание. Бах об землю – и все! Но очухался от этой малярии быстрее, чем после таблеток, практически один этот укол меня и вылечил. Только что он мне колол и какой дозой – не помню, к сожалению. Молодой ведь был, так что обошлось без последствий.

– В Луанде уже не болели?

– В Луанде, слава богу, нет.

– Ничем другим экзотическим тоже не болели?

– Нет, только подозрение на язву было, лечили меня. Тоже понятно, откуда могло взяться. Когда второй год служил, в Луанде, мы питались в офицерской столовой, только какое там особо могло быть питание? А до этого, под Куито-Куанавале, в окопах, вообще не до еды было, кусок в горло не лез во время обстрелов. Да если бы и лез, что ты там будешь готовить, что там можно приготовить? Сухой паек, консервы какие-то, вот и вся еда. Сухари, правда, мне нравились, в таких больших металлических коробках. Хоть сухарь возьмешь, пожуешь.

Когда я служил второй год, я в Луанде жил в военной миссии, в домике перед плацем, перед столовой. Если честно, там было мало приятного. Например, было требование, чтобы каждое утро к приезду ГВС все было чисто, дорожки подметены, и так далее. И это делали переводчики! Мне это докучало вначале: как это так, ведь до того, как я сюда приехал, я же директором школы был (смеется), а тут меня, как мальчишку, заставляют дорожки подметать! А потом как-то успокоился. Ведь кто я такой, задумался? Даже если посчитать, что сейчас я военный – так и то ведь только лейтенант, а со мной вместе тут ходят военные переводчики – капитаны, майоры, и то же самое делают! Так что мне выпендриваться, я, что ли, лучше, чем они? Смирил свою гордыню и подметал только так.

Еще была одна неприятная сторона жизни в столице, даже страшная – это то, что мы должны были стоять в почетном карауле. Почетный караул выстраивался во время прощания с погибшими. Погибших и охраняли, и отправляли на родину тоже переводчики. Гробы ведь ставили в зале, в миссии, чтобы провести церемонию прощания, прежде чем запаять и отправить в Союз. И когда выставляют этот гроб, и ты стоишь у изголовья, по стойке «смирно», с автоматом, в полной боевой выкладке… Мы стояли всего по десять минут, каждые десять минут сменялись, потому что ведь жара, запах, и когда выскакиваешь оттуда на улицу, тебя просто выворачивает наизнанку… Это было просто ужасно.

– Вам пришлось стоять в почетном карауле и тогда, когда прощались с погибшими под Куито-Куанаеале переводчиком Олегом Снитко и полковником Андреем Горб?

– Да… С Олегом вообще интересно получилось. Мы с ним познакомились еще когда он только прилетел в Анголу, жили в одном домике. Он ведь не хотел ехать туда, в Куито-Куанавале. Он мне так и говорил: «Сергей, я туда не хочу! Нет у меня что-то никакого желания ехать туда». Очень не хотел. А когда он погиб, мой срок командировки уже почти заканчивался. Мне сказали, что с ним случилось, что он погиб, я просто был в шоке. Сначала ведь не знали точно, кто погиб, просто пришла информация, что погиб переводчик, а кто – непонятно, какой бригады переводчик. Потом только уточнили…

Прощание – это всегда страшная была картина. Потому что гроб не закрывался, потому что нужно было сфотографировать, а тело уже вздулось, и нужно было его запихивать в гроб чуть ли не палкой, просто заталкивать со всех сторон, чтобы закрыть гроб и чтобы ангольцы его запаяли. На этой жаре казалось, только тронь это тело – оно взорвется, как шар. Такая вот неприятная обязанность. А что делать? Кто-то же должен был делать это. И после того как я вернулся оттуда, теперь, когда меня кто-то начинает учить жизни, когда я сам на краю несколько раз бывал, когда смотришь – вот она, смерть, здесь, рядом, своими глазами видно… Не тут-то было.

– Каким маршрутом летели туда и обратно?

– Помню, что оттуда летел самолетом из Киншасы. Луанда – Киншаса – Будапешт – Москва. Туда – не помню точно. Когда летишь впервые куда-то, или обратно, и думаешь, что скорей бы домой, то какой там рейс, какие там города – совершенно уже не важно.

Помню, что летел с шиком, таможня практически не досматривала. В ангольской таможне не было никаких аппаратов типа сканеров, камер. Просто проверяли паспорта и выборочно проверяли чемоданы. Мой чемодан они не открывали. В Москве меня тоже никто не проверял.

Так получилось, что моя командировка окончилась немного раньше срока, положенного мне. Как минимум месяц я там недослужил. Это снова Белюкин мне помог – только благодаря ему я прилетел чуть раньше, чем вышли мои два года. Он мне посоветовал – мол, ты дважды болел малярией, поезжай ты отсюда, пока здоров, и если что, так в Министерстве обороны и говори: отправили назад, потому что здоровье испортилось. Может, там где дослужишь оставшееся время. Только меня и там не стали держать. Да, сначала, когда прилетел, на меня наорали, мол, почему, на каком основании раньше прилетел. Еще они на меня же наорали, почему не было представления на очередное воинское звание, хотя все сроки прошли! Потому что я так и вернулся оттуда лейтенантом, хотя должны были присвоить старшего лейтенанта. Наверное, просто забыли или еще почему. Я объяснял этому подполковнику в кадрах: как вы себе это представляете, чтобы я сам себе прислал представление на звание? Это же должно было делать вышестоящее командование, это оно и прошляпило. Так что звание старшего лейтенанта мне присвоили прямо в Министерстве обороны, по увольнению.

– Когда Вы окончательно вернулись из Анголы?

– 12 декабря 1987 года.

– В армии не предлагали остаться на 25 лет?

– Я уже особо и не помню, предлагали или нет. Наверное, нет. Может, я остался бы в армии, если бы предложили, кто его знает? Немного жалею о том, что не согласился пойти служить в милицию, что мне предлагали сделать сразу же, как я вернулся из Анголы. Нужно было только один годик поучиться в Киеве, чтобы получить юридическое образование. А жена была против: мол, как это так, ты все время в разъездах, а я одна с детьми? Пришлось отказаться. Правда, жалею отчасти из-за того, что если бы служил в милиции, то уже был бы на пенсии.

– Расскажите немного о том, как сложилась Ваша жизнь в дальнейшем, после службы в Анголе.

– После Анголы я вернулся на прежнее место работы, в Толочинский район Витебской области. Правда, не на ту же должность, хоть и имел право вернуться именно на ту же должность, директора школы. Мне предложили идти работать в Общество «Знание» при райкоме партии. Я немного поработал и понял, что эта работа не по мне. И отказался. Второй секретарь райкома партии – а она знала меня еще когда я директором школы работал – тогда сказала: да, Демидчик вернулся из Африки совсем другим человеком.

Я ушел. Меня за это – за то, что ослушался – отправили «в ссылку», к черту на кулички, в самую далекую школу района. Я поработал там, а потом меня все-таки вернули, поставили директором средней школы, в 12 километрах от Толочина. Позже в самом городе Толочине устроился в 3-ю среднюю школу. Ее тогда еще достраивали, я ее оборудовал, девять лет отработал там директором, до августа 2006 года. А потом – город Минск, 114-я школа с углубленным изучением испанского языка.

– А почему переехали именно в Минск?

– Это была мечта моей жены. Я поймал себя на том, что раньше Минск мне нравился, а сейчас мне уже не очень нравятся большие города. Люблю спокойный, тихий, чистый городок, где нет машин и нет копоти. Однако теперь мы живем здесь, с ноября 2010 года работаю заместителем директора 159-й школы. И с испанским языком своим не расстаюсь[189].

– Статус воина-интернационалиста имеете?

– Да, конечно.

– Проблем с получением этого статуса у Вас не возникло?

– Некоторые все же были. В Министерстве обороны мне сказали: вышлем документы по месту жительства. Правда, они мне оставили координаты, с кем связаться, помню, что долго документов не было, я звонил, выяснял, и удостоверение выслали. В Толочинском военкомате мне выдали документы.

– Сколько времени прошло между Вашим возвращением из Анголы и получением документов, что Вы являетесь участником боевых действий, воином-интернационалистом?

– Я вернулся в декабре 1987 года, а документы мне выдали, если не ошибаюсь, 31 марта 1988 года.

– Представлялись ли Вы к каким-либо наградам за службу в Анголе?

– Не знаю. Я об этом тогда, если честно, и не думал. И особо об отсутствии наград не переживал. Тогда ведь как было, как думал? С одной стороны – да, молодой, вроде, неопытный. А с другой стороны – мы ведь не совсем безграмотные были, знали немножко и другую сторону медали: что некоторые военные советники ехали туда именно за деньгами, они сами об этом открыто говорили. Это нас – переводчиков – туда просто направляли, потому что «надо». Я сам был, конечно, еще молодой, но у меня был кое-какой жизненный опыт, я окончил институт, поработал учителем, поработал директором школы, у меня была семья, дочки. То есть, если бы, не дай бог, убили бы меня – после меня оставалось потомство. А когда присылали молоденьких ребятишек после «ускора», этой одиннадцатимесячной подготовки в ВИНЯ, и туда, и если в бой? Некоторые были посолиднее, а некоторые из них ведь были вообще дети! Ведь иностранный язык – португальский – тоже кому-то давался, кому-то не давался, у кого-то и после одиннадцати месяцев была относительно хорошая подготовка по португальскому языку, а кто-то приезжал и после курсов, языка не зная. Тоже способности нужны, чутье какое-то. Многих, кто приезжал без подвязок каких-то, сразу могли отправить в боевые округа, на фронт. А были ведь и те, у кого папы служили в Министерстве обороны – и таких присылали – так эти кроме Луанды никуда и не выезжали.

Другой момент, тоже неприятный. Были люди, советники, – даже и в нашей, 8-й бригаде, воюющей – которых мы, кто действительно там служил, никогда не видели, а в штате они числились. То есть они, сидя в Луанде, ни разу не побывав в шестом округе, в Куито-Куанавале, тоже аккуратно получали «боевые». За что? А ведь такие были, и получали соответствующий оклад, деньги, а жили себе спокойно в столице. И самое неприятное – они получали награды! Потому что бригада, в которой они числились, участвовала в боевых действиях.

Были моменты, когда заказывались товары по «Совиспано», а их не привозили, хотя деньги за них уже списывались. Куда девались эти деньги – неизвестно. Мне товарищи говорили, когда я был в Луанде, уже перед отпуском: ты ведь ничего не видел, сходи хоть возьми какие-нибудь подарки для своих, мы тебе разрешаем, хоть ты уже и не в нашей бригаде. Нормальные люди! Были ведь и те, кого направили в Анголу, в боевые округа, и которые действительно были классными специалистами! А были и те, кто не появлялся среди нас, но получал награды. Мы все это понимали.

Комментирует подполковник запаса, бывший военный переводчик И. А. Ждаркин: По своему опыту, и опыту других парней, могу сказать, что награды на переводчиков часто «резались». Переводчики были, в основном, «младшие чины» – лейтенанты, младшие лейтенанты – и очень часто награды до них просто не доходили, их имена из списков вычеркивали. И фамилия Сергея Демидчика в наградных списках была. Я это проверял потом в отделе кадров: было представление на медаль «За боевые заслуги».

– Служба в Анголе как-нибудь повлияла на Вашу дальнейшую жизнь?

– В морально-психологическом плане очень сильно повлияла. Я же на жизнь стал совершенно иначе смотреть. Кто не видел войны, кто не участвовал в бою, тот не может по-настоящему оценить эту жизнь, понять, что такое жизнь. Вот и все. Какая бы она ни была, эта земля, ангольская или белорусская, лег на землю, когда начала бить эта лихорадка, когда вокруг обстрел, пули свистят, все рушится, лицо обожжено, волосы… Лег на землю, на эту ангольскую землю, и эта Матушка-Земля успокаивает, забирает всю дрожь. И только одна мысль: что ты останешься тут, в этой земле, зарытым. Может быть, и не найдут даже потом. Тут, а не дома. И если это пережил, начинаешь совершенно по-другому смотреть на вещи. Это позволяет четко держаться своего мнения, никому не кланяться. На сделки с совестью я не шел никогда. Может, где-то это и плохо, только я не умел подстраиваться.

– У Вас звучало в рассказе, что проблема ангольской армии была в низком моральном духе солдат. Среди тех ангольских солдат, офицеров, которых Вы встречали, с которыми воевали, встречались яркие личности, которые знали, за что они воюют?

– Разные были среди них люди. Во-первых, когда человек голодный – а они почти все в армии голодали, – о какой высокой цели, каком моральном духе можно говорить? А с другой стороны, они ведь не такие, как мы, даже и по характеру. Не хочу сказать, что все они были трусы, нет. Но когда их насильно рекрутировали, не те, так эти, и они по 10-13 лет не видели своих родных? Хорошо хоть радиовещание у них было налажено как следует, и по радио солдат мог услышать, что где-то мать или отец умерли, хотя и не мог никак побывать на похоронах.

Были и отважные, сильные ребята. Тот же командир нашей бригады – Эмилъяно.

Я еще участвовал в переговорах на высшем уровне, переводил. Однажды был такой случай – не ошибка, а именно… нехороший, в общем, случай, почти до слез меня довел. Речь шла о поставке минных тральщиков. По сути, переговоры велись на высшем уровне. Договаривались о поставках советских минных тральщиков в Анголу. Присутствовали министр обороны Анголы, командующий ВМФ, начальник Генерального Штаба, наш ГВС и так далее. И ангольская сторона – конкретно командующий ВМФ – вне зависимости от того, на чем завершились переговоры, заявили, что переводчик неправильно перевел. Переводчиком был я. К тому времени я уже настолько хорошо знал язык и специальную терминологию, что перевел все как нужно, правильно. По сути дела, это было обвинение. А смысл всего этого заключался в том, что они хотели, чтобы их – ангольские – представители присутствовали на верфи, где будут строиться с ноля те самые минные тральщики, за которые они будут платить. Будто бы иначе Советский Союз продаст им б/у! Возможно, параллельно велись еще какие-либо переговоры, ведь все это было связано с большими деньгами. Офицеры ангольские – не солдаты, которым не хватало еды, а офицеры – жили очень хорошо, у них денег было достаточно.

– Тоже зарабатывали на этих поставках?

– Наверное. И после этих переговоров я вместе с советником подошел к начальнику Генштаба Анголы. Перестал говорить на португальском – а он учился в СССР и отлично говорил на русском языке – и заявил: «Как же так, ведь я все говорил правильно?» Он мне ответил: «Да, здесь и здесь ты все сказал правильно, но так надо». У меня просто слезы навернулись. С нашей стороны мне никто замечаний не сделал, хотя если бы это действительно была моя ошибка, то мне как переводчику было бы несдобровать. А все это просто было частью политического спектакля. Для меня – переводчика – это был достаточно болезненный удар по психике. Но такой случай был, и я его не скрываю.

– Вспомните какие-нибудь смешные, забавные моменты из командировки.

– Забавные… Было и такое. Например, когда наши выезжали купаться на пляж, в Луанде, и переводчики должны были этот пляж охранять.

– Пляж тоже переводчики охраняли?

– Да! Это была наша обязанность, тех, кто служил в Луанде. Те, кто выезжал в первую смену, в самую рань, одевались по полевой форме, то есть, в камуфляж, и при себе должны были иметь автомат. Пляж полностью перекрывали. Мне было очень жалко переводчика, который был с ГВС, который по утрам пробежки совершал. Бежит главный в шортиках, маечке, спортивной обуви, а за ним – переводчик в форме и с автоматом (смеется)]

Некоторые местные жители называли нас оккупантами. Проститутки местные подходили, вешались на шею к тем беднягам, кто стоял в охране. Конечно, внушительное зрелище, когда полностью перекрывали пляж. Вторая смена охраны одевалась уже иначе, повседневно: брюки защитные, рубашка.

Комментирует И. А. Ждаркин: Все купания происходили обычно до 11-12 часов утра, потом все сворачивались, потому что считалось, что позже уже сильный радиационный фон, купаться запрещалось.

– Еще вспоминаются веселые случаи, связанные с выпивкой. Мы ведь попали в Анголу как раз тогда, когда в СССР ввели «сухой закон». А в Анголе – конечно, приказа официального такого я не слышал, но разговоры полусерьезные велись: если ты не покупал в магазине водку и шампанское и не пил с ангольцами, значит, ты не вел пропагандистскую работу среди местного населения (смеется)] Потом резко все это запретили, когда в Союзе «сухой закон» набирал обороты. Куда только наши девали все спиртное? Наверное, втихаря высоким офицерам оно и выделялось. А нам запрещали. Мы в ответ выдвигали аргумент: как же так, мы ведь должны день Октябрьской Революции отметить! И отмечали, соответственно.

– А в бригаде Вашей самогонку кто-нибудь гнал?

– О случаях в бригадах я позже расскажу.

Был еще такой фактор: в Москве нам советовали, что желательно взять с собой: это, это, это, еще что-то. А зачем? Когда меня загнали в окоп, какого хрена, простите, там должен был делать утюг?! Если я сидел в такой дыре, среди этой «маты», как там называли лес, где нет ни электричества, ничего нет, что я там этим утюгом буду гладить?! Все эти чемоданы со шмотками, с утюгами в том числе, которые мы с собой привезли, мы, как в Луанде, в каптерке оставили. Так мой чемодан там и валялся, плесенью от сырости покрылся. Когда вернулся из Куито-Куанавале, только тогда его достал.

А ангольцам многие наши вещи были ой как нужны. И вот, жили мы в домике, шесть человек, и у каждого по утюгу. Зачем нам шесть утюгов?! А за утюг можно было получить две бутылки виски. Глядишь, веселый праздник Октябрьской Революции гарантирован. И именно за такую находчивость переводчиков в миссии шмонали хорошенько, и под кровати заглядывали, и холодильники проверяли, даже сам ГВС ходил, смотрел. Правда, ничего не находил (улыбается). А уже после того как прошла ночная поверка, мы втихаря отмечали праздник.

Один переводчик – забыл фамилию – никогда не стирал носки. Привозил с собой сто десять – сто двадцать пар носков, носил два дня, а потом выбрасывал в окно. Ангольцы их подбирали и забирали себе (смеется).

Самогонку я в Куито даже и не попробовал. Пиво мы по «Совиспано» заказывали, «Хайнекен», я его сначала пил, а потом, когда начались бомбежки, отдал все ангольцам, потому что ничего не лезло. После того как все немного утихло, перед тем как привезли комплекс «ОСА» – у нас был трофейный «лендровер», такая легкая-легкая машинка, по песку хорошо шла – мы поехали выбирать позиции, где поставить эти комплексы… Для промывки оптики в этих комплексах, «для обслуживания техники», назначался спирт. И наши технари на бочках, в которых был этот спирт, попросили переводчиков написать по-португальски «VENENO», то есть «ДЦ», чтобы ангольцы сами его не трогали!

Уже в Луанде, когда я туда прилетел, слышал, когда шли занятия в военном городке, как ГВС как-то в сердцах ругался: «Это же надо, двести литров спирта за месяц угрохали!» Выпили советники. Разнос такой был, что ой-ой-ой!

Все яркие моменты и не вспомнишь уже.

Когда ГВС был еще Курочкин, приходилось охранять его, когда он играл в волейбол на площадке. А перед тем как он шел играть, драили эту площадку. Все отдыхают после обеда, а переводчики – веник в руки и площадку готовить.

Помню, как я впервые вышел в море на патрульном катере, сделанном еще в Португалии. Мы шли вдоль берега. Такое суденышко… На большом корабле чувствуешь себя совершенно по-другому. У меня там никогда не было морской болезни. А тут, на этой лодочке, я не смог находиться внизу, как только спускаешься вниз, начинается карусель – морская болезнь, головокружение, тошнота. На палубе было еще нормально. Пришлось весь день, пока шли, провести наверху. А там – солнце и ветер! Пока добрались до пункта назначения, у меня все лицо уже было в волдырях.

Выходы в море на больших кораблях я переносил нормально. Вот только на этом катере вышло неладно. По океану идет корабль, а ты идешь по палубе, как по улице, и никакой качки, ничего не шелохнется под тобой. Даже завидовал немножко людям, которые отправляются в круизы на подобных теплоходах.

– В каких провинциях, городах Анголы довелось побывать за время командировки?

– Кроме Луанды, Куито-Куанавале и Намиба – Порту-Амбриш[190], Лобиту[191], Кабинда.

С Кабиндой связан забавный случай, который я обычно рассказываю мужчинам. Еще в Куито-Куанавале. У нас в 8-й пехотной бригаде был офицер родом из Кабинды, первый лейтенант. Советник начальника штаба – не помню имени, мы его называли просто Иваныч – прослышал как-то, что в Кабинде растет дерево, так и называется «рай de Cabinda», кора которого повышает потенцию. Так он ходил вокруг меня, выпытывал и все заставлял: ну, пойди ты к этому лейтенанту, попроси, чтобы он написал на родину, чтобы ему прислали эту кору! У этого советника уже оканчивался срок службы, он был достаточно пожилой. А я еще спрашивал, мол, зачем (смеется)? Потом я улетел, и так и не знаю, получилось у нашего советника достать эту кору или не получилось. Такая уже была навязчивая идея достать ее!

Мне самому стало интересно, действительно ли это такая чудная кора. Я пошел к командиру, Эмильяно нашему, и спросил: Эмильяно, это что, просто слухи или на самом деле так? Он сказал, что все это правда. И еще добавил: если настоя из коры этого дерева выпьешь, то нужно, чтобы возле тебя лежало минимум десять женщин, потому что одной точно будет смерть (смеется)] Вот такое чудо-дерево.

Советники наши по-португальски не говорили. «Туталъ нормаль – туталъ нормаль». Услышали эти слова – и хватит. Но это же не язык.

– Кто-то из офицеров – советников, специалистов – пытался все-таки научиться говорить по-португальски, чтобы самостоятельно общаться с подсоветными?

– Да, такие были. Тот же наш полковник Черных – он достаточно сносно говорил по-португальски.

Со мной служил одно время переводчик из Москвы, Кораблев или Королев, не помню точно. Он, будучи подростком, снимался в фильме «Кортик». Я еще, когда уже вернулся домой, посмотрел этот фильм – точно он. В Луанде он с медиками работал, выезжал за город.

Там было много нормальных мужиков. Конечно, адресами обменивались, только ведь здесь, после возвращения, тоже было много забот, нужно было решать проблемы с жильем, налаживать быт, семьей заниматься, и так все это затянуло, затянуло… А вспоминаешь, сколько было хороших ребят, и из Московской области, и из Куйбышева, и из Бреста. Доверяли друг другу: едешь в отпуск – просят передать посылки родным, девушкам своим (особенно молодые, которые после «ускора» приехали), нас ведь никто особо не досматривал, не взвешивал багаж. Сейчас и не всех уже вспомню, хотя если бы увидел – узнал бы обязательно. С Балясовым – нашим артиллеристом – мы как-то виделись. Он страшно болел малярией, уехал из Куито просто весь черный, как земля. Потом поправился. Его дочка училась в Минске, как-то я узнал телефон, созвонились, встретились, поговорили. Он мне и сообщил, что наш советник командира бригады Черных стал после Анголы самым молодым генералом.

Отношение к службе было самое простое: надо – значит, надо, твоя Родина приказала. В Афганистане, в Анголе, в Мозамбике ты был – неважно, ты выполнял свой долг. Что это давало нам – это уже другой вопрос, об этом сейчас не надо судить, история рассудит. Что, наше пребывание не повлияло в положительную сторону на тех же ангольцев? Ничего подобного, очень повлияло. Многие из них хорошо к нам относились, учились у нас. Понятно, что «в семье не без урода», были и среди советников разные люди, были и те, кто преследовал только меркантильный интерес. А были и те, кто именно выполнял свой долг, честно, добросовестно, до конца. Рассуждений «я буду» или «я не буду», «я не хочу» не было.

Интересно было бы снова увидеть городочек Куито-Куанавале. В Менонге я был проездом, я особо его и не помню. А Куито… Вспоминаются жители местные, голодные дети с раздутыми животами. «Camarada acessor, päo!» – просили хлеба. Если бы кто видел этого ребенка, который страдает от голода, сидит просто голый у дороги, его от малярии диарея скручивает… Наши этого не видели, потому и отношение такое к жизни… ненастоящее. То, что показывают по телевизору, – это не то, а вот если бы они увидели эти детские глаза! Может, немножко больше стали бы задумываться. А я все это видел. Там не было ни мыла, ничего элементарного, люди жили страшно. Мы видели женщин, которые возвращались из унитовского плена, от Савимби – шкура да кости.

Савимби вел себя очень интересно: он только приветствовал то, что советские советники помогали ФАГОТА, его противникам. Мол, пусть советские помогают, я не против, но только если они попадут в плен, то познают все тяготы лесной жизни.

Комментирует И. А. Ждаркин: Еще Савимби считал, что «пусть помогают, потому что много техники и вооружений из этой помощи идет к нам» – то есть к УНИТА. И более того, советские специалисты готовили ангольских офицеров, и в училищах военных, открытых в Луанде и Уамбо, и просто так, а те потом перебегали к УНИТА.

– Дело еще и в том, что в самой ангольской армии, правительстве утечка информации шла на высшем уровне – из штаба, из Министерства обороны Анголы. Когда начиналась какая-либо операция против УНИТА, там уже практически все было известно, они уже были готовы отразить атаку. Потому многие операции, которые задуманы были неплохо, в общем-то, не достигали успеха. Если бы все было по-честному в этой войне, то в Анголе гораздо раньше наступила бы мирная жизнь, и разделались бы с УНИТА. Что поделаешь, такая странная война.

Из забавных случаев вспоминаю, как мы бросали гранаты в речку, перед тем как идти купаться – боялись крокодилов, а заодно получалась и «саперная удочка», рыбу потом собирали. И все равно, один из наших всегда сидел с автоматом на берегу, пока другие купались. Потому что было опасно.

Я поднимался на серпантин, этот известнейший в Анголе, под Лубанго, который, как рассказывают, на костях построен. Мы это сделали в нарушение всяких правил «техники безопасности», что называется, когда были в командировке в Намибе и на машине уехали оттуда, без ведома нашего начальства, рискуя очень. Взяли с собой автоматы, гранаты, пулеметы, а когда поехали, стало видно, что не помогут эти автоматы и гранаты, если сверху пальнут из гранатомета, ничего от этого «уазика» не останется! Но это непередаваемое ощущение, когда едешь по этому серпантину, поднимаешься к облакам, входишь в облака, и вот уже облака внизу, а ты над облаками, на машине! Мотор глохнет, не хватает кислорода, нужно спускаться… Тоже приключение. Один из очень приятных моментов. Потому что чудом за два года удалось увидеть эту достопримечательность Анголы, эту дорогу-серпантин.

И еще – никогда не забуду вкус манго! Там я их первый раз попробовал, и таких плодов больше нигде не видел и не ел. Большущие деревья, и просто останавливаешься под ним, этот плод снимается сразу, срезаешь кожуру и ешь! Руки потом в этом соке оказываются, прямо по рукам льется. А вкус этот я до сих пор ощущаю. Те манго, что продаются у нас – это совсем не то. Я один раз попробовал – и сказал, что больше не буду, потому что это не настоящие манго. Даже будучи в Испании, куда я неоднократно ездил, манго таких, как в Анголе, я не ел, их в Европе просто нет. Вот какая у меня еще осталась память от Африки.

– Вы рассказывали о своей службе в Анголе – может, не в жанре интервью или воспоминаний, но хотя бы своим ученикам? Ведь вы с молодежью работаете.

– Да, конечно. Они меня всегда поздравляют с Днем Воина-интернационалиста.

Комментирует И. А. Ждаркин: Я прекрасно помню тот день, когда пришел в 114-ю школу города Минска, принес все медали, совершенно заслуженные Сергеем Петровичем, хоть и не врученные ему вовремя командованием. Как я потихонечку об этом сообщил. Ведь никто не знал! Тогда собрали людей, детей, учителей. Я вышел в форме, во всех регалиях, и стал его награждать. Если бы можно было сфотографировать в тот момент лица! И особенно – лица детей! Человек столько времени был с ними рядом, работал, учил их испанскому языку. Хороший учитель, добрый сам по себе человек – и вдруг у него на груди, с одной и с другой стороны, появляется, если не ошибаюсь, шесть медалей! У всех, конечно, просто был приятный шок. Учительницы организовали потом посиделки, а мне за Сергея было жутко приятно. И это никакие не высокие слова, потому что действительно смотрели как на героя. Он и есть герой. У коллег на лицах просто было написано: мы знали, что это очень хороший человек, а он еще и настоящий боевой офицер, настоящий герой.