Александр Николаевич Хованский, лейтенант запаса, служил в Анголе в 1985-1987 годах в качестве военного переводчика[192]
– Я окончил Минский государственный педагогический институт иностранных языков (ныне – Минский государственный лингвистический университет) в 1985 году. Учился на переводческом факультете, получил квалификацию «переводчик испанского и английского языков».
Весной 1985 года у нас было распределение. Изначально меня собирались направить на Кубу. Потом, когда я уже приехал в Москву за окончательным назначением, все это переигралось, и меня отправили в Анголу. В качестве переводчика. Язык в Анголе, правда, был португальский. Португальский осваивали уже на месте.
– Когда Вы туда прилетели?
– Осенью 1985 года. По-моему, в конце сентября – начале октября.
– Когда закончилась Ваша командировка?
– В восемьдесят седьмом году, в мае или июне. Провел там неполных два года. Можно было и два, и три года там провести, но… сами понимаете, обстановка там была не очень приятная, одному там сидеть не хотелось. И климат сложный, да и вообще, тяжело было.
– В отпуск доводилось уезжать?
– Один раз. Я пробыл в Анголе 13 месяцев, и поехал в отпуск. Прямо перед Новым годом, восемьдесят седьмой встречал на родине. Отпуск продлился ровно месяц.
– Как проходило освоение португальского языка?
– Ну, как? Так и осваивали, на ходу (смеется). Грамматика, в принципе, похожая чем-то с испанской. Плюс, свои помогали: месяц можешь смотреть, спрашивать, за этот месяц мы тебе чем-то еще поможем, чем сможем, ну а дальше воюй сам. Кое-что освоил за это время, а потом уже в языковой среде дело пошло.
– Еще кого-нибудь из выпускников Вашего института Вы там встречали?
– Виделся с моим сокурсником из параллельной группы, Ковалевичем Игорем Лаврентьевичем[193], мы вместе туда и поехали. Какое-то время даже служили вместе, а потом его перевели в другой округ, в боевую бригаду. Там было больше участия в боевых действиях, а у нас-то, честно говоря, было тихо, проще.
– В чем заключались Ваши обязанности как переводчика?
– Ну, обязанность переводчика всегда одна – переводить.
Когда мы прилетели в Луанду, нас там распределяли по округам, в помощь советникам, чтобы обеспечивать их контакт с местным населением, и с подсоветными, командирами подразделений.
– А были ли сложности в общении конкретно с ангольцами по причине их неграмотности?
– Были и такие нюансы. Правда, нам повезло: офицерский состав, с которым приходилось работать, он более грамотный был, чем солдаты. Часть из них проходила подготовку в СССР и неплохо знала русский. Иногда они нам и помогали договариваться.
Языковые проблемы касаются любой страны. С кубинцами тоже – мы держали связь с кубинскими частями, которые стояли рядом. Когда сидели, например, за столом, обсуждали какие-нибудь дела, и кто-то из них говорит что-нибудь, меньший чином, а старший подсказывает: подожди, я тебе помогу объяснить.
Через два-три месяца проблем с португальским языком уже не возникало. Когда я вернулся из командировки, мне уже проще было говорить по-португальски, чем по-испански.
– Испанским языком приходилось в Анголе пользоваться?
– Да, не раз, при общении с кубинцами. Бывали такие случаи, что нужно было переводить сразу три языка: испанский, португальский и русский. Стоят, например, трое – наш советник, кубинский командир и ангольский офицер. И переводишь им с русского на испанский, с испанского на португальский и с португальского на русский, и так по кругу. Так что владение испанским языком не раз выручало. Хотя в таких случаях переводить, конечно, было сложновато.
– Вы проходили службу в каком округе, в какой провинции?
– В провинции Уамбо. Это четвертый военный округ.
– В какой бригаде Вы были переводчиком?
– Мы служили не в бригаде, а в военном училище. В Уамбо находилось общевойсковое училище, недалеко от города, в нескольких километрах. Все свои два года и проработал в этом училище. В училище проводилась подготовка офицерского состава. Наши советники там преподавали некоторые предметы, и мы им помогали вести занятия, переводили курс, переводили вопросы и ответы.
– Участвовать в боевых действиях приходилось?
– Слава богу, нет. Хотя, когда мы туда приехали, в первый день, нам сказали, что ожидается нападение на миссию, рассказали, где какие занимать места в случае боя, чтобы держать оборону, какие боевые расчеты. Выдали оружие с боевыми патронами, автомат АКМ-74, по-моему, пистолет ПМ. До конца командировки носил оружие, в конце командировки сдал. На работу и с работы ходили только с оружием, без оружия было нельзя.
Боевых действий в нашем округе не велось, в отличие, например, от округа Менонге. Хотя почти все местное население было настроено против МПЛА, поддерживали оппозицию, УНИТА.
– Случались ли вспышки агрессии со стороны населения, нападения на советников?
– Выстрелы по ночам были, там постоянно стреляли. Один раз – еще до моего отпуска, осенью 1986 года – нас пытались взорвать – машину загнали под окна и взорвали. К счастью, обошлось, никого не задело.
Из воспоминаний И. Л. Ковалевича:
«В Уамбо советские дома и здание, принадлежавшее министерству сельского хозяйства, располагались по периметру трапециевидной площадкой в центре. На ней была стоянка нашей автотехники, техники советских врачей, работавших в муниципальном госпитале. Оставляли там и ангольские машины, обслуживающие госпиталь.
В какой день недели это произошло, не помню. Но было уже ближе к семи часам вечера, через несколько минут должен был транслироваться фильм. Съезжались наши из других домов. Балконная дверь была открыта, мы выходили посмотреть, кто приехал. В один из выходов я заметил какое-то замешательство на шлагбауме: подъехала машина, по виду принадлежащая госпиталю. Но охрана ее на площадку-стоянку не пропустила. Машина уехала. Ребята умывались и причесывались, я присел на кровать у окна, спиной к окну, решил 10 минут почитать. Вдруг тугая волна густого воздуха ударила сзади, и в какой-то момент я увидел боковым зрением, что в воздухе подвисли шторы, тюль, жалюзи, куски стекла. Потом мгновенно вырывает дверь встречным потоком, летят щепки и всякая всячина. Потом, через несколько секунд, приходит огромной силы звук взрыва. Поднимается неимоверная пальба из стрелкового оружия, взорвалось несколько гранат (это палила наша охрана). Первая мысль – артобстрел, бегу к выключателю, выключаю горящий свет. Ищу в потемках автомат. Тихо. Начинаем выходить из комнат. Раскурочены все двери и окна.
Возвращаемся в комнату. У меня вроде все цело, на спине маленькие синяки от ударов осколков стекла. Хованскому Александру стеклом порезало руку, кровь шла, но не сильно. Нас спасли шторы и жалюзи, по крайней мере, от сильных порезов. Они приняли всю силу ударной волны.
Начали собираться во дворе внизу, чтобы получить хоть какую информацию. К счастью, все живы, четыре человека получили порезы стеклом, сильнее всех пострадала одна из женщин, порезы на лице. Началось активное передвижение по миссии, все пытаются узнать причину взрыва.
По улице проехал БТР. Затем еще один. Остался на въезде перед шлагбаумом. Оказалось, прибыли кубинцы, им сообщили о нападении на советскую миссию. Они молодцы, моментально реагировали и оказывали посильную помощь. Ночь прошла неспокойно, под утро уснули прямо на мелких осколках стекла, не раздеваясь.
Утром выяснилось, что машина, которую не пропустила охрана, припарковалась на стоянке, на противоположной стороне по диагонали от нашего здания. От взрыва осталась воронка, больше одного метра глубиной… Артиллеристы рассчитали тогда силу взорванного заряда: по глубине воронки и по тому, что от машины остались только мелкие фрагменты, выходило около 200 кг в тротиловом эквиваленте. Наше здание взрывная волна обтекла с двух сторон по касательной, ударившись ему в угол.
Не могу судить, так ли это или нет, но сумей нападавшие припарковать эту машину на стоянке внутри трапециевидного двора-стоянки, взрывом могло бы проломить стены и нашего здания, так как сила взрывной волны удвоилась бы, отразившись от противоположного здания. Такое было мнение артиллеристов.
Погибли местные жители, которые жили в домах, разрушенных в результате взрыва. Многие из нас этот день могут считать своим вторым днем рождения»[194].
– Вы всю командировку пробыли в Уамбо?
– Почти. Еще работал в Луанде немного. Иногда случались вылеты в другие провинции, кратковременные, на два-три дня, уже и не помню, куда именно, в разные места.
– Какой характер носили взаимоотношения с кубинцами?
– Лучший, чем с местными жителями. Они – кубинцы – сами по себе контактный народ, хороший. Они и относились к нам тепло. Точно так же и мы к ним относились. Вместе справляли праздники, и наши, и их, дни рождения, да мало еще какие поводы были.
– Как встречали Новый год в Анголе?
– Один Новый год мы там встретили, восемьдесят шестой. Ананасы ели, а так – ничего особенного. Особого праздника новый год там не представляет. Вот карнавал в Уамбо – это гораздо более красочно и празднично. Только нам особо участвовать в нем не пришлось, у нас выход в город был ограничен, чтобы ни в какие неприятности не попасть.
– Когда Вы вернулись в Москву окончательно?
– Точно не помню, приблизительно в конце мая – начале июня 1987 года. Летели с пересадками, уже не помню, через какие города, сколько лет прошло.
– Как сложилась Ваша дальнейшая жизнь?
– Я потом спрашивал: эта командировка засчитана мне как служба в армии после военной кафедры, или как-то иначе, или как работа? Точного ответа не получил. Я ведь и распределялся по линии Министерства обороны, как военный переводчик. Меня распределили, я с языком отработал два года в погонах – и вроде как отслужил в армии. Был в звании лейтенанта.
Потом я сразу ушел из армии. Стал работать с языком – преподавал, переводил. Работал и в школе, и в вузе. Сейчас работаю в школе и в Барановичском государственном университете. Преподавал и преподаю испанский, немного английский.
– С португальским после командировки в Анголу приходилось работать?
– Нет, с португальским работать больше не пришлось. Ведь все поменялось, наши советники из Анголы ушли вскоре. Если бы все так не поменялось, не знаю, как бы сложилось. Наши ребята, когда я еще только туда приехал, по нескольку раз туда летали – переводчиками. Попадали в обойму, зарекомендовали себя хорошо – так почему бы и нет? Пробыли там два года – через два года опять туда полетели служить. А когда я вернулся, в 1987-1988 годах, все как раз разваливаться начало.
Хотя можно было туда улетать – предлагали, и по гражданской линии, с врачами ехать работать. Но я отказался. Потому что рассудил, что там можно заработать денег, но нажить кучу проблем, со здоровьем особенно.
– Болетьмалярией доводилось?
– Один раз. Мне и здесь повезло – в легкой форме. Во-первых, в Уамбо климат был более-менее мягкий, там все-таки повыше, не такая влажность, как на побережье, переносилось легко. А во-вторых – у нас наши врачи были под боком. Мою малярию поймали на ранней стадии. Играли вечером в волейбол вместе, и врач мне говорит: что-то ты сегодня плохо выглядишь, пойдем-ка тебя посмотрим. И приказал: лежать дома, пить то-то и то-то. Так и обошлось.
– Имеете ли Вы статус воина-интернационалиста?
– Нет. Я приехал оттуда, из армии сразу ушел и как-то больше этого и не касался, даже ничего не узнавал об этом. Мне это нигде и не пригодилось бы, потому что не спрашивали, не требовали. Наград никаких тоже не имею. На моей дальнейшей жизни эта командировка в Анголу никак не отразилась, разве что с финансовой стороны. Финансовый капитал вначале был, когда я оттуда вернулся. Оклады там были хорошие, у нас тут переводчику нужно было работать полгода, чтобы столько заработать, сколько там за месяц.
– Как Вы получали деньги?
– В конце командировки, в Луанде, на руки. Нам их выдавали в чеках, по ним потом можно было в специальных магазинах отовариваться в Москве. Все те же товары.
– Как проводили свободное время в Анголе? Какой был досуг?
– Миссия была охраняемой территорией. С работы возвращались в пять-шесть часов вечера, оставалось часа четыре свободного времени каждый день. Ужин, кино, волейбол. Иногда выбирались позагорать. Или к кубинцам в гости.
Фильмы нам привозили разные. Если попадали к кубинцам в гости – смотрели по видео кубинские фильмы, но это бывало не так часто, в праздники. Так сказать, на корпоративных вечеринках.
Еще кубинцы нам помогали формой, иногда и продовольствием. Когда нас взрывали, кубинцы были первыми, кто приехал нам помочь. От ангольцев помощи дождаться было сложнее. А кубинцы там находились в таком же положении, что и мы, мы все были там иностранцы – вот и держались друг за дружку. Местное население, как я уже заметил, было настроено не очень лояльно.
– С кем-нибудь, с кем пришлось служить в Анголе, сохранились близкие отношения?
– С Игорем Ковалевичем, о котором я говорил. А так – поначалу, конечно, обменивались адресами, телефонами, иногда встречаемся – большей частью случайно. Раз в пять – семь – десять лет. Все ведь теперь в разных местах живут, везде теперь заграница. У каждого свои какие-то проблемы.
Белорусы там были, но немного. Там был такой интернационал, как и в Советском Союзе, из всех республик людей посылали. Только я никого не помню. Может, в записных книжках что-то и можно найти, только сначала нужно найти эти книжки.