Александр Степанович Шлык, капитан запаса, служил в Анголе в 1979-1982 годах в качестве военного переводчика. Вместе с ним там находились жена Валентина Яковлевна и сын Павел[167]

– После Анголы я 15 лет работал в инязе, в Минске. Был сначала преподавателем, потом замдекана факультета. Потом я еще 11 лет отработал в коммерческом Институте предпринимательской деятельности, был замдекана факультета по внешнеэкономической деятельности, преподавал там испанский язык. Сейчас работаю заместителем директора специализированной детско-юношеской спортивно-технической школы по автомотоспорту. Короче – ДОСААФ. Мы с шести лет готовим детей по основным направлениям – картинг и мотоспорт.

Сам я из Волковыска. Родился там, в 1953 году. Окончил там школу, и сразу пошел в армию. Два года отслужил в Печах, в учебной дивизии, службу окончил старшиной роты. И прямо из этой учебной дивизии поступил в иняз, на подготовительный факультет. Самое смешное, что меня практически заставили это сделать (улыбается). Командир роты заставил. В Печи приехали «агитировать» с военной кафедры, так он меня вызвал, и сказал: пойдешь учиться в иняз! Я в ответ: да вы что, не пойду! А он опять: пойдешь! Сам оформил мне документы, сам отправил. Так судьба меня забросила в иняз, хотя поступать я туда не хотел, я технарь по своему складу. Многие мечтают поступить туда, и ничего у них не получается. А я и не хотел, но так вышло.

С английским языком я, конечно, подкачал немного, помнил со школы плохо. И мне сказали: пойдешь на испанский. В итоге после подготовительного отделения я поступил на факультет испанского языка. Хотя когда оканчивал подготовительное отделение, мне преподаватели сказали: парень, зря ты взял испанский язык, мы бы тебя с другим языком на переводческий факультет направили бы. На переводческом тогда еще не было испанских групп, позже появились.

Я окончил испанский факультет с дипломом преподавателя испанского и английского языков. Распределение наше происходило через Министерство обороны СССР. Я думал, что меня направят на Кубу. Многих наших отправляли на Кубу. На военной кафедре предложили: поедешь служить переводчиком на два года, лейтенантом? Я согласился.

Потом меня вызвали в Москву, в «десятку». Я тогда уже был коммунистом, еще в армии вступил в партию. На Беговой, девять – как сейчас помню, там находилось управление кадров Минобороны – посмотрели мое досье, толстое такое оказалось (улыбается). Я сам опешил, сколько на меня собрали материала. И там же мне и сказали: твоя командировка секретная, никому не рассказывай, ни родителям, ни жене, что служить ты поедешь в Народную Республику Ангола.

Это был 1979 год, и уже начался Афганистан. С этого момента и для наших граждан, и для всего мира Ангола стала нелегальной. После этого слово «Ангола» произнес только в 1986 году Горбачев, что, мол, там наши тоже находятся, и приравнял ветеранов Анголы к ветеранам Афганистана[168]. Другое дело, что льгот нам никто не дал, потому что многие из нас ничем не могли доказать, что мы там действительно были. Потом, когда я пытался выяснить в отношении себя этот вопрос, мне так и сказали: мы тебя туда не посылали, поэтому не дергайся.

Так и началась моя спецкомандировка в Анголу. В 1979 году я туда поехал и отслужил там три года. Два года – по приказу, как офицер. На третий год остался как вольнонаемный. Приехал в Луанду в августе, кажется, 1979 года, а уехал в июне 1982-го. Почему помню: Аугуштиньо Нето умер в сентябре 1979-го, и я помню его похороны.

Это был очень сложный момент, если не сказать – страшный. Нето уже умирал, и долго думали его соратники, куда же его везти, то ли в Штаты, то ли в Москву. В советской военной миссии ввели круглосуточную вооруженную охрану. Всех, кто служил в армии и умел обращаться с оружием, привлекли. Многие ведь переводчики были совсем молодые ребята, в армии не служили, хорошо, если окончили институт. Много было курсантов Военного института Министерства обороны.

Нето увезли в Советский Союз. А потом, когда он умер, среди анголан пошла молва, что его там зарезали, специально. И начались массовые беспорядки, волнения. Помню, нас вызвали к старшему – тех, кто служил в армии… Наша военная миссия располагалась напротив Министерства обороны Анголы, окна на окна. А ведь не известно было, кто там чем дышит! Так я целую ночь лежал с пулеметом, охранял нашу оружейную комнату. В ту самую ночь, когда тело Нето привезли из Москвы.

А на следующий день началось невероятное. Когда пошли толпы людей… Анголане ведь Аугуштиньо Нето за родного отца считали, его действительно очень любили. А недалеко от нашей миссии располагался президентский дворец, и там стоял его гроб. В президентском дворце и состоялась церемония прощания. И как раз эти толпы анголан проходили мимо нашей военной миссии. А толпа – это страшное дело! В нашу сторону и камнями кидали, и что только не летело! Мы даже не выглядывали. Возле ворот миссии стояло два БТРа. там сидели вооруженные кубинцы, охраняли нас.

– Португальского языка до поездки в Анголу Вы не знали?

– Не знал. С языками у меня вообще интересная история получилась.

Когда я приехал в Луанду, меня вызвал, как мы его называли, «молчи-молчи» – особист. Я вошел, представился по уставу, как военный. Он мне машет рукой: да брось ты, парень, тут все по имени-отчеству обращаются. Расскажи лучше, как долетели, как перелет перенес. Я думаю – чего это он меня об этом спрашивает? Ну, рассказал, как долетели. Он снова спрашивает: а как вообще воздух, качка, нормально это переносишь? Я отвечаю: нормально, все хорошо.

А как раз Василию Васильевичу Шахноеичу, который был тогда ГВС, дали Ан-26. Сами понимаете, ездить по дорогам в Анголе было опасно, как только выедешь за Луанду – все заминировано. Для самолета ГВС прислали экипаж из Чкаловской дивизии. До этого эти ребята возили маршала Агаркова. И вот, после всех этих вопросов особист задал главный вопрос: а как вы относитесь к тому, чтобы поработать с английским языком? Я подумал: что значит, как отношусь? Если это приказ, если Родине надо – значит, надо, выполним. Так началась моя переводческая карьера в Анголе: не с португальского, не с испанского, а с английского языка.

Год я отлетал на самолете ГВС в качестве бортпереводчика. Куда он – туда и я. Излетал всю Анголу. Даже в Луссаку слетать довелось – в Замбию: тогда там находился замминистра иностранных дел СССР, Ильичев, мы его оттуда забирали.

А. С. Шлык с женой Валентиной Яковлевной. Луанда, 1981 год

Через год я попросил убрать меня с этой должности. Дело было в том, что ко мне приехала жена. Ребенку было шесть месяцев! Мы ведь сначала прилетели в Луанду вместе, потом жена улетела, в 1980-м он родился, здесь, в Беларуси. В год Олимпиады (смеется)] А когда ему было шесть месяцев, я ей написал: мама Валя, приезжайте, умирать, так вместе, а жить я без тебя не могу! И она прилетела, с шестимесячным Пашкой. Меня там, конечно, наши генеральши-полковницы чуть не порвали на клочки: бессовестный ты, жену и такое дитя сюда приволок!!! А я им отвечал: да, у нас такая семья, мы друг без друга никуда.

– Немного подробнее, когда она к Вам прилетела?

– Сначала мы прилетели почти вместе, в 1979 году она меня догнала. А потом ей пришлось вернуться, потому что она забеременела, а нашим женщинам запрещали там рожать, не позже шестого месяца нужно было возвращаться в Союз. Я как раз удачно подгадал, у меня на эти сроки выпал первый отпуск. В этот отпуск я вместе с ней прилетел и оставил ее в Союзе.

С женой мы учились в одной группе, она тоже преподаватель испанского и английского языков. Она даже какое-то время работала там, в Луанде, в нашем представительстве Аэрофлота, с английским языком. Сначала она боялась, конечно. Выходить никуда было нельзя, по улицам ходить было нельзя, на общественном транспорте передвигаться тоже было нельзя. Когда первое время стреляли, пулеметные очереди слышались, она за меня пряталась, чуть ли не под мышку (смеется)] Я ей говорил: «Валя, тебя это не спасет! Если по нашим окнам палить начнут, не бойся, у меня оружие есть, будем отбиваться!» А потом она привыкла.

Расскажу подробнее, как я ушел с бортперевода. У нас был старший референт, Юра. Я пришел к нему и просто попросил: Юра, у меня все-таки семья, ребенок маленький, извини, но слишком много моментов было в воздухе, когда я мысленно прощался с жизнью. И сбить могли, и еще что угодно. Попросил: найди на эту работу молодого парня, неженатого, вдруг что… А я свои обязанности честно выполнил, год от звонка до звонка отлетал. Мне нашли замену – вот так я спустился на землю. Пришлось осваивать португальский язык.

Когда меня в Министерстве обороны СССР направляли в Анголу, мне сообщили, что я должен лететь со своим испанским языком в район Лубанго, где располагалась база кубинских ВВС. Там находилась наша заправочная база – в городе Мосамедеш. Туда без дозаправки долетали юаровские «миражи» – бомбить. Им хватало топлива прилететь, отбомбиться и улететь обратно. База была уничтожена, все танкеры, всё. Там стали строить базу ВВС, взлетно-посадочную полосу. Задумка была: кубинские летчики, наши «миги-21» и наше техническое обслуживание – наши специалисты. Туда меня первоначально направляли – обеспечивать общение наших и кубинцев. Вот только когда я прилетел в Луанду, мне сказали: парень, забудь все, что тебе говорили в кадрах, у нас тут есть старший референт, есть командование, и куда он тебя направит, туда служить и пойдешь.

В итоге, когда я ушел с бортперевода, мне сказали: ты военный, и у тебя приказ – в три месяца овладеть португальским языком. Благо, там были ребята из ВКИМО – чистые португалы, курсанты-переводчики, которые прилетали на стажировку, и у них были учебники. А зная испанский язык, португальский выучить уже не очень сложно. В грамматике разобрался быстро. С лексикой и с переводом, конечно, было сложнее.

Помню, как я в первый раз поехал переводить с португальского языка. Честно скажу – я был красный как рак! Мне было так стыдно! Там работали ангольские и кубинские офицеры, и меня выхватил наш полковник из управления тыла, и Юра-референт сказал: поезжай, переведи. Переводчиков-то не хватало, работали по одному переводчику на три управления. Это было очень тяжело, сегодня с одним работаешь, завтра с другим, и материалы разные, и люди все тоже разные.

Мы приехали, начали работу. Полковник говорит – я перевожу, на испанский. Ангольцы испанский понимают, тем более что говорю я медленно. А вот когда анголец начал мне обратно выдавать информацию – я ни одного слова не понял! Ни одного! Полковник спрашивает: что он сказал? А я ему: я не понимаю. Он не растерялся, взял документы и давай просто пальцем по пунктам: си – нау, си – нау (да – нет, да – нет). Выхожу я из кабинета, где они совещались, думаю: вот стыдуха какая! Куда ты приехал – ты приехал переводчиком работать, а ни слова не понимаешь! Полковник меня потом, как мы обратно ехали, успокоил: мол, ты не переживай, тут поначалу всем трудно, вон, даже те твои коллеги, которые «чистые португалы», поначалу ничего не понимают. Сложно понять ангольскую речь, это ведь не настоящий португальский, не литературный язык, а диалект. Если сравнить, то для них понять ангольцев было так же сложно, как для нас – кто учил испанский – понимать кубинцев.

Уже потом, после Анголы, я в 1986 году шесть месяцев работал с кубинцами в Туркмении, в военном училище. Меня тогда дернули на сборы, в армию, присваивать звание капитана. Кубинцев приехало полторы тысячи человек, и нас – переводчиков – набрали со всего Советского Союза. Всего 22 человека, двое из Белоруссии, десять человек из Москвы, и десять – из Украины. Так и там первое время я кубинцев не понимал. Мы их полгода готовили по ракетным вооружениям, Кубе как раз тогда продали «Осу»-вторую (комплекс ОСА. – А. К.-Т.), так мы их обучали работе на этом ракетном комплексе. Вот такие примеры.

А в Анголе – постепенно дело пошло. Когда каждый день общаешься на португальском языке, осваиваешь очень быстро.

– В экипаже ГВС Вы летали в качестве бортперееодчика – расскажите об этом подробнее. Ведь бортпереводу тоже, наверное, пришлось учиться?

– Да, летал бортпереводчиком. Учиться пришлось. На самом деле, это тоже было ужасно.

Когда прилетел экипаж из Чкаловской дивизии, с ними прилетел и бортпереводчик. Он мне сказал: Саня, давай учиться, пока есть время. У него была с собой специальная книга по бортпереводу, пришлось ее штудировать. Там ведь своя терминология, и даже произношение другое, не такое, как в обычном разговорном английском языке. Как сейчас помню, у нас борт был номер 47413, и произносилось это [fo: r sevn fo: r wAn tri: ], то есть в слове four – четыре – «р» раскатистое, не так, как в обычном произношении этого слова [fo: ]. А в слове three – три – первый звук «th» произносится как [t], а не как[0]. И таких особенностей множество.

Этот бортпереводчик спланировал несколько занятий. Семь занятий на земле: он – tower, то есть «вышка», а я – бортпереводчик, ведем диалог. Он дал мне выучить необходимые выражения. Потом пару занятий – в воздухе, в самолете: он переводит, а я слушаю, как он это делает.

Летали мы под маркой «Аэрофлота» – маскировались под гражданских. Конечно, когда возили Василия Васильевича, у нас было с собой оружие, мы надевали военную форму.

– Форма была без погон?

– Конечно, без погон. Никакой внешней атрибутики. Партийная организация называлась профсоюзной. А я был секретарем комитета комсомольской организации – так она вообще называлась «спортивной» или «физкультурной».

Возвращаясь к обучению бортпереводу Этот парень спланировал семь занятий со мной на земле, потом – в воздухе. Потом такие занятия, снова в воздухе: я перевожу, а он сидит рядом и контролирует мою работу. Ведь это ответственнейшее дело, понимаете! Воздух есть воздух! Это не земля, там от правильно понятых слов порой зависит жизнь.

А потом – из Москвы пришло указание, что бортпереводчика, который с экипажем прилетел, нужно срочно отозвать. И мы ни одного занятия не успели провести в воздухе. Вот так, абсолютно без практики, я сел за наушники.

Когда летел на этом месте в первый раз – у меня все тряслось, и ноги, и руки. Потому что эфир – сложная штука, особенно с непривычки. Одно дело, разговаривать по-английски просто так. И совсем другое дело – в эфире. Это ответственность, это страх. И это просто сложно. Надеваешь наушники – слушаешь весь эфир, все самолеты, вертолеты, вышки, все. И если кто-то говорит – ты не имеешь права вклиниваться. Там была такая клавиша – как педаль у пианино, это была регулировка подачи в эфир твоего голоса. Если нажимаю эту педаль – то весь эфир отключается, и говорю только я. Если сделаешь это, когда говорит кто-то еще – потом, на земле, могут оштрафовать. Нужно выгадать паузу, ту секунду, когда все замолкают, либо дух переводят. Ведь сколько самолетов в воздухе!

Я сел за наушники, мне поставили волну… Первый полет был для меня ужасным. Другое дело, что заставляли повторять по нескольку раз, как я понял информацию, чтобы действительно прошло все без ошибок. Алгоритм был такой: вышка дает информацию, допустим, какой ветер, какая скорость, и так далее, а ты обязан все это повторить, что ты информацию принял. И если хоть одно слово ты повторил за вышкой неправильно, они опять требуют повторить. И пока ты слово в слово за ними не повторишь все правильно, продолжения не будет, ты не взлетишь.

Потом привык. Потом настолько привык, что книжку стал брать в полеты. Взлетели, высоту набрали, докладываешь, что заняли такой-то эшелон, и сидишь, читаешь книжку. Проходим траверсом какой-то пункт – докладываешь на «вышку», что проходишь траверсом такой-то пункт, и сидишь, дальше читаешь.

Конечно, случались моменты, когда было совсем не до книжек, когда были все шансы распрощаться с жизнью.

Раз мы вылетели ночью из Луанды в Лубанго: нужно было забрать оттуда кубинских раненых, срочно отвезти в госпиталь, потому что у некоторых уже начиналась гангрена. Нас подняли по тревоге около двух часов ночи, мы вылетели почти сразу же, мы туда полетели без главного, то есть без Шахновича. В Луанде-то международный аэропорт, огни горят всегда. А в Лубанго аэропорт – как сарай. В шесть часов заканчивается у обслуги рабочий день – свет выключается, подсветка полосы тоже выключается, и все расходятся по домам. А садиться в темноте как?

Мы летим, я запрашиваю «вышку», а аэропорт не работает. А мы летим! Плюс ко всему, в Лубанго очень гористая местность. И расположение аэропорта достаточно сложное. Если лететь с севера, из Луанды, то пролетали мимо памятника Христу, который на скале стоит, и чтобы сесть на аэродроме, огибали скалы. Если лететь при дневном свете, то, конечно, все нормально. А ночью, если полоса даже не подсвечена, опасно: не собьют, так в скалу врежешься.

Мы в тот раз летели не просто ночью, а еще и при низкой облачности. Штурман говорит: по координатам мы уже на точке. А аэродрома не видно! Вообще ничего внизу не видно. Я запрашиваю аэропорт – тишина. Командир экипажа говорит: идем на снижение. Снижаемся – сбоку скала. Напряжение безумное.

У нас была связь с кубинцами по морзянке, чтобы нас не сбили своими ракетами ПВО. Бортрадист постоянно вел связь с кубинцами, по рации, а я работал с «вышкой». Другого выхода не было: я настроился на кубинскую волну, вышел в открытый эфир и открытым текстом – что было совершенно не положено – на испанском языке говорю: мы над аэродромом, срочно высылайте машины и осветите нам полосу, срочно, потому что у нас заканчивается топливо! В Лубанго аэропорт очень близко расположен от самого города.

Просто деваться было некуда. Горючее на исходе, если не врезались бы в скалу, то плюхнулись бы где-нибудь от недостатка горючего. Пока мы кружили над Лубанго, штурман объявил, что если даже решим повернуть назад, то назад мы не долетим, горючего не хватит, упадем где-нибудь перед Луандой. Обычно топлива хватало, чтобы долететь из Луанды в Лубанго и обратно, только в этот раз мы так долго кружили над скалами, что горючее стало заканчиваться.

Кубинцы молодцы, среагировали сразу, я увидел прямо из самолета, как машины сорвались и поехали к аэродрому. Они поставили две машины в конце полосы, две в начале, и по две по бокам, чтобы осветить нам полосу максимально. Так что сели мы нормально. Они нас заправили, загрузили своих раненых. Обратно летели без приключений, утром добрались до Луанды.

Еще был случай, когда мы попали в грозу и чуть не залетели на территорию ЮАР. Мы летели в Лубанго – а в том районе шли боевые действия, обстрелы. А в сезон дождей в Анголе можно по грозе сверять часы: она начинается каждый день в одно и то же время, и всегда во второй половине дня. Мы хотели вылететь в первой половине дня, но ГВС задержался, пришлось лететь позже, и естественно, что попали в грозу. Фронт грозы – 500 километров. Мы сначала по локаторам шли, потом командир объявил: иду вслепую, потому что видимости никакой. Начали выходить визуально, и штурман говорит: мы на территории ЮАР (то есть, Намибии, оккупированной ЮАР. – А. К.-Т), сейчас собьют! Мы – назад. Со 160-го эшелона – и кончилось топливо. Я выхожу в эфир – что было очень опасно, мало ли, какие проверки – и докладываю: топливо заканчивается, дайте посадку! Нас со 160-го эшелона спустили на сороковой, а уже оттуда можно заходить на посадку. Мы спускались со скоростью по 10 метров в секунду! Не знаешь, где что находится, потому что это почти падение, а не снижение. Парашюты, конечно, у всех были, только все равно страшно. И только мы сели – сразу же кончилось топливо.

Конечно, потом проверили, что действительно топливо закончилось и ситуация была аварийная. Иначе могли оштрафовать за выход в открытый эфир, да и за то, что, поскольку мы потребовали экстренной посадки, все самолеты запустили в зону ожидания, а нам дали полосу.

Вот такие бывали моменты в моей карьере бортпереводчика.

– Какая-либо подготовка в Москве перед самой поездкой в Анголу проводилась?

– Проводилась. У нас собралась группа – 30 человек – в Минобороны, два переводчика и 28 – полковники, которые летели туда советниками, командиры дивизий, не меньше. Нас готовили 10 дней. Каждый день были занятия – что такое Ангола, куда нам предстоит лететь, небольшой такой курс.

А когда прилетели туда, в Луанду, нас собрал Василий Васильевич, тоже устроил своеобразный инструктаж. Главное, что он нам сказал: хлопцы, запомните, сколько у вас патронов в пистолете. Вы – офицеры. В плен желательно не попадать. Потому что даже если вы вернетесь из плена живыми, в Советском Союзе вам жизни не будет. А он был ветеран Великой Отечественной, Герой Советского Союза, он очень хорошо себе это представлял. Потому так нам и посоветовал: лучше последний патрон для себя приберегите и честно выполните долг перед Родиной.

– А какие-то медицинские мероприятия проводились с вами, делались какие-нибудь прививки от тропических заболеваний?

– Обязательно. Медкомиссию как таковую, правда, мы не проходили, но прививки нам делали под лопатку, это помню.

– И помогало?

– А кто его знает?

Как сам я помню, болезни там, конечно, страшные. Есть такой комар малярийный, и заболеть малярией – это было страшно. Особенно на северо-востоке – Уиже, Негаже, 1-й военный округ, малярия там была страшнее, чем везде. У нас был один парень-переводчик, только-только окончил Институт Министерства обороны, так он даже года там не отслужил, пять раз переболел малярией, и его комиссовали.

Еще одно страшное насекомое – манговая муха. Она заводится в цветах манго. Очень любит садиться на ткань и откладывать там яйца, на одежду. на постельное белье. Если не проутюжить как следует очень горячим утюгом, обязательно отложит. Особенно много этой мухи в Кабинде. Лег человек поспать на такое непроглаженное белье, и эти личинки впитываются в кожу. И начинают расти – и грызть кожу изнутри. А средств от этого никаких нет, кроме как вырезать очаг заражения, и если что-то осталось в коже, оно начинает дальше расти, как раковая опухоль, и кожа у человека просто гниет. Жена одного прапорщика у нас просто сошла с ума, потому что у нее заболел ребенок и его резали по кускам.

И сколько там было этой гадости! Довелось мне переводить один документ… Я работал в Управлении Тыла. Были советники – кубинские и наши. И наши многие были очень ленивые, статистику по заболеваниям не делали, только если поверхностную. И когда встречались наши советники и кубинские, наш просил кубинца дать ему на пару дней свой отчет – будто бы сверить со своим и сделать вывод, а сам и не написал ничего. А отчет был – военная статистика уровня распространения тропических заболеваний в НРА. Кубинец отчет дал. И меня тот советник резко хватает: срочно переводи с испанского на русский, я почитаю, сравню, и потом переведешь на португальский. Понятное дело: самому писать лень, а так получится, что все сведения бьют в цвет, кубинцы и советские одинаковые результаты накопали.

Я когда перевел этот отчет по заболеваниям, то просто испугался, вообще всего бояться начал.

Если еще вспоминать о профилактике, то нам дали таблетки, чтобы предупредить малярию, делагил, или как его еще называли. Только у меня был друг нормальный, полковник, военврач, который миссию нашу обслуживал. И он мне сказал: эти таблетки – ерунда, ты лучше каждый вечер по сто грамм прими, и желательно чистого джина, потому что он с хинином, и ни одна малярия тебя никогда не зацепит.

Малярией я действительно не заболел. Зато два раза болел болезнью, которую наши врачи называли «африканский грипп». Не знаю, что это именно такое, но хорошо помню, что жена плакала и мысленно со мной, наверное, прощалась, потому что я даже говорить уже не мог. Такая слабость страшная, лежишь, как мертвый, глаза закрыты, ни пошевелиться, ни говорить не можешь. В госпиталь меня несли, привезли и принесли, потому что я был вообще как кукла. Жена со мной разговаривает, а я слышу, только ответить ничего не могу, даже глаза открыть не могу. Таблетки никакие пить тоже, естественно, не мог, уколами меня вылечили.

– Где Вы жили в Луанде?

– Я жил на «Куке» – так назывался наш дом. Постоянно действительно жили в Луанде – правильнее сказать, постоянно туда возвращались. А побывать пришлось во всех провинциях.

Сначала, первое время по приезде, я жил на территории нашей военной миссии: там было что-то вроде общежития. Когда стал членом экипажа Ан-26 ГВС, переселился на «Куку». У нас в экипаже было три майора – бортинженер, штурман и командир корабля. В авиации, насколько я знаю, чтобы майоры были летчиками – это очень редко, обычно они на такой должности уже командующие, но не летающие. Сначала мы все жили в общежитии, но так ведь долго не могло продолжаться, как это – экипаж ГВС и без квартир! Тем более жены оставались в Союзе, потому что пока квартиру не получишь, жену не привезешь, некуда. Я получил квартиру на «Куке» через четыре месяца, и тогда ко мне прилетела жена. Кто служил без жен – жили на территории самой военной миссии.

На «Куке» меня поселили как члена экипажа ГВС. Все наши летчики жили там, и если поднимут по тревоге, то все мы должны были находиться в одном месте, чтобы самолет был в полной готовности. Когда нас поднимали по тревоге, я был и за водителя, и за бортпереводчика. У нас был «уазик», на котором мы добирались до аэродрома. Меня там срочно научили водить (улыбается), чтобы экипаж наш был мобильным, до Анголы я машину не водил. От «Куки» до аэродрома недалеко, так что добирались до самолета быстро, раз – и на взлет. Если боевая тревога – то мы через двадцать минут после подъема уже были в самолете.

– После того как Вы ушли с должности бортпереводчика Ан-26 ГВС, чем стали заниматься по службе?

– После первого года службы уже наработался кое-какой опыт работы переводчиком. Поэтому когда я «спустился с небес на землю», я фактически стал правой рукой старшего референта. Надо сделать ответственное дело – он отправлял меня, кидал всюду. Я и с посольством работал, и еще с кем только не работал. В основном я работал на отдел кадров – должен был встречать наши группы вновь прибывшие и готовить к отправлению в Союз тех, кто улетал. То есть, аэропорт, посольство и так далее.

Переводить тоже приходилось, именно на торжественных, ответственных каких-нибудь мероприятиях. Надо, например, на банкет пойти – это, что называется, «не для прессы» (улыбается). Старший вызывает: ты, ты и ты, идете на банкет. Пей поменьше и думай, что ты переводишь и как тебя поймут. Потому что могли произойти такие случаи, когда наши генералы «перебирали лишку» и начинали высказываться, скажем так, невежливо в отношении ангольцев. Например, ты им переведи, что нам захватить эту страну – раз плюнуть, что пять минут – и Ангола наша, и так далее… Сидит кубинский военный атташе за столом, сидит министр обороны Анголы, и тут такое наши начинают говорить. Я, конечно, перевожу, что-то вроде «наши страны – лучшие друзья», они обнимаются, лобызаются. На следующий день советник с похмелья спрашивает, что было на банкете. Я рассказываю, как есть: мол, товарищ генерал, было так-то и так-то. Он как сидел, так сразу и вспотел: «Саня, ты только никому! А что ты сказал?» Я отвечаю, что сказал, что наши страны – лучшие друзья, и если что, то друг за друга грудью встанем. У советника сразу от сердца отлегло: «Спасибо!» Так вот переводчик спасал периодически ситуацию, потому что иногда наших высших офицеров, что называется, «заносило». Могли начать хвастаться мощью советского оружия, мол, сейчас тут пару наших подводных лодок всплывет, и Ангола в пять минут наша, десантники и морпехи наши вас сразу захватят.

На таких мероприятиях мы работали уже не переводчиками, когда ведешь голый перевод, а дипломатами, представителями страны, отвечавшими за ее образ и престиж.

– Часто ли случались такие ситуации, когда Вам как переводчику приходилось сглаживать какие-то конфликты?

– Такого, чтобы всерьез офицеры наши и ангольские между собой сцепились, в моей практике не было. И это хорошо. Только если на банкете, когда себя не очень хорошо наши офицеры контролировали.

– Когда Выработали на земле, в районы боевых действий приходилось выезжать?

– Нет. Тогда я работал уже только в столице.

– Первое Ваше столкновение с войной было каким?

– Такое не забывается. Тем более что у меня первое попадание под бомбежку совпало с самым первым вылетом. Мало того, что бортпереводчик из Чкаловской дивизии улетел и не научил меня работать как положено, руки-ноги тряслись. Представляете, первый вылет – и первая бомбежка. В самом начале моей командировки, осенью 1979 года.

Было это так. Мы прилетели в Лубанго, и в тот день там юаровцы разбомбили завод. Мы думали, что это кубинцы заходят на посадку… Стоим возле самолета, курим, ждем. Вдруг – от солнца заходят два самолета, как на посадку. В Лубанго были и военный, и гражданский аэродромы, в капонирах самолеты стояли. Я ведь уже рассказывал, что в Лубанго аэродром очень близко расположен от города. Возле статуи Христа, на той горе, стоял фапловский ракетный комплекс «шилка», где были наши советники. А чуть ближе к городу стояла фабрика… У юаровцев разведка работала отлично. Самолеты прошли так, что ни один локатор «шилки» не засек цель! Они форсаж сделали прямо над аэродромом – такой звук, просто перепонки лопаются. И подобрали для бомбежки как раз такой момент, когда на фабрике находилось одновременно две смены рабочих: шла пересменка, и первая смена как раз закончила работу и обедала там, на фабрике, в столовой, а вторая смена уже приступила к работе.

Два самолета: удар по цели, пуск ракет, и разворачиваются. А мы стоим на аэродроме, возле самолета, и все это – на наших глазах! Там уже все горит – а самолеты идут на нас! Потом вторая двойка – и снова удар, эту фабрику просто в щепки разнесло! Все мирные люди погибли. Мы подумали, что сейчас дадут залп и по аэродрому – но они развернулись, набрали высоту и ушли. А мы стояли возле самолета и смотрели…

Потом туда, в Лубанго, прилетал французский Красный Крест, мы представителей его отвозили из Луанды на нашем самолете. Что называется, к вопросу о том, что делают французские «миражи» на ангольской земле. Работала международная комиссия Красного Креста, они снимали последствия бомбежек[169]. Не помню, сколько точно там погибло людей, но фабрика была полностью уничтожена, ни одного кирпича, наверное, не уцелело.

Вот такое у меня вышло боевое крещение.

– Какое у Вас было личное оружие?

– Постоянно я, как и все, носил с собой ПМ. В полеты брал с собой автомат Калашникова.

– А трофейным оружием кубинцы вас снабжали?

– С головой. Приезжаешь к ним на склад, там оружия – завались, что называется. Стреляй сколько хочешь. У них на складах попадались наши винтовки времен Великой Отечественной войны. И кубаши так и предлагали: сколько надо – столько и берите, оружие, боеприпасы, все, что только требуется.

Как я встречал мою жену, когда она снова прилетела ко мне с сыном. Сына ведь я еще не видел! И я встречал их у трапа самолета, а в руках – двадцать девять китайских роз, свежих, только что с плантации Главнокомандующего кубинскими войсками. Он мне сказал: если у тебя самолет прилетает в шесть, ты в пять подъедешь на плантацию, и тебе срежут эти розы. Жене как раз исполнилось двадцать девять лет. Все стюардессы просто обалдели! Вот так было.

К беседе подключается Валентина Яковлевна.

– Женских впечатлений о пребывании в Анголе вместе с мужьями не так много. Расскажите, пожалуйста, как Вы поехали в Анголу?

В. Я. – Поехала следом за мужем. Почему-то мне было совсем не страшно. Сначала, когда я прилетела в 1979 году, у нас еще не было детей. Я увидела, что условия в Луанде нормальные, жить можно. У нас была хорошая квартира. Конечно, сначала боялась выстрелов, прятаться пыталась, но как-то быстро привыкла. Потом, когда уже с маленьким Пашкой летела, тоже было как-то совсем не страшно. Знала, что у меня есть надежная защита в лице мужа, и была совершенно спокойна. Ну, и на себя надеялась.

Единственное, что там было очень важно, – это постоянно следить за чистотой. Особенно, чтобы не заболел ребенок.

– А когда Вы собирались в Анголу, и в первый раз, и потом, с ребенком, не боялись климата, злой природы?

– Я просто уже из первых месяцев своего пребывания там сделала вывод, что нужно быть внимательной. Саша подготовил нам этот балдахин над кроватью – накомарник, чтобы комары не добрались. Пашке там было очень комфортно, ему очень нравилось, что на нем минимум одежды! Когда мы прилетели уже обратно в Минск, было сложно его приучить к тому, что зимой нужно тепло одеваться. Хотя прилетели мы сюда летом 1982 года, так что с акклиматизацией тоже никаких проблем не было.

Проблем с продуктами тоже не было, муж нас всем обеспечивал.

– Какие были бытовые условия проживания?

В. Я. – Самой большой проблемой была вода. Саша все время носил нам воду, наполнял все емкости, ванну, кастрюли.

A. С.-У меня было два ведра. По двадцать литров. Вода в доме подавалась только с шести до семи утра, и только на первый этаж. А мы жили на десятом. Представляете себе такую зарядку! Спускаешься на первый этаж, и стоит очередь, а в полуподвальном помещении из крана льется вода. За этот час всем нужно было успеть набрать воды. Кто сколько успевал.

B. Я..-У нас вода была всегда. Там ведь очень жарко и влажность от океана очень большая. Но недостатка воды, чтобы попить или помыться, мы никогда не испытывали.

Не знаю, почему мне не было страшно. Саша нас всюду возил, сами мы не передвигались. Он возил нас гулять в миссию – больше гулять-то было негде. Пашку нашего там все обожали, потому что он был единственным таким маленьким ребенком, и когда я приезжала в миссию, он там исчезал и «шел по рукам», нам его отдавали только перед возвращением домой, на «Куку».

Еще у женщин была общественная работа – политинформация. Мы слушали радио, читали газеты, по очереди готовили сообщения. В миссии все собирались – весь так называемый «женсовет», все жены – и делали доклады о событиях в стране и в мире. Участвовали в самодеятельности, концерты устраивали. Пока Пашки не было, мы с мужем на елке успели побыть Дедом Морозом и Снегурочкой. Так что были заняты делом.

Бытовые условия как раз и не пугали. Главным было следить за чистотой и ежедневно делать уборку, чтобы не было ни пыли, ни насекомых. Еще до рождения Пашки я каждый день убирала квартиру. Вышел такой смешной случай. Наш дом – «Кука» – он расположен как-то колодцем, и напротив нас, окна в окна, жили, наверное, товарищи рангом повыше. И некоторые из них, видя, как я постоянно убираю нашу квартиру, даже предложили мне, чтобы я устроилась к ним уборщицей за деньги (смеется)]

Саша все пугал меня манговой мухой – приходилось следить и за этим, чтобы она не попала на белье. Насекомых я опасалась. Но сын, сколько там рос, ни разу не заболел. Конечно, когда муж заболел африканским гриппом, было страшно.

Врачи там были очень хорошие – кубинцы. Так что можно было быть уверенной, что если что – помощь окажут.

У нас там были друзья, анголане в том числе. Я когда работала в Аэрофлоте, за мной одно время приезжали, а вначале я ходила на работу пешком. Выучила дорожку – и ходила. Конечно, было немного страшно, когда идешь – а на тебя смотрят как неизвестно на кого. Еще эта живность страшная ползала, ящерицы какие-то, я громко топала ногами, когда шла, тогда они разбегались. И меня сопровождал молодой парень, по пятам ходил. Потом даже начал в Аэрофлот к нам приходить. Он меня все угощал помидорами!

А вообще, гулять по улицам нам было запрещено. Один раз мы с женщинами с «Куки» пошли на рынок – они меня уговорили пойти с ними, поскольку я знала испанский, а языки ведь с португальским похожи. Рынок там совсем недалеко от «Куки». Вечером Саша приезжает и спрашивает: «Где ты была в течение дня?» Я ответила, что с группой женщин мы на рынок ходили. Он мне рассказал, что нас, оказывается, видел наш «молчи-молчи», особист, и приказал, чтобы это было в первый и последний раз. Так все наши походы прекратились.

На пляж нас возили. Все семьи собирались в автобус, с автоматчиками. Нас привозили на пляж, на определенный участок, и можно было два-три часа купаться, загорать.

– В воспоминаниях встречаются замечания, что специалисты из других стран, которые работали в Луанде, стремились попасть именно на советский пляж, потому что он охранялся.

А. С. – Так и было. Там вместе с нами были поляки, болгары, еще кто-то.

– По городу передвигались только на машинах?

A. С. – Да, на служебных машинах. Общественным транспортом пользоваться было запрещено.

B. Я. – Вроде бы и ничего страшного, но все равно ведь опасно, воюющая страна. Я когда прилетела в первый раз, увидела, сколько там голодных детей, мне их было так жалко! Саша мне говорил: только не открывай им дверь и никому ничего не давай! Я один раз одного ребенка все же угостила. А потом их стало все больше и больше, кто начал к нам приходить.

A. С. – Прихожу как-то на обед. Только вышел из машины, смотрю – елки-палки! Стоит очередь ангольских детей у моей двери! Ждут, пока она им вынесет еду. Я говорю: Валя, да, жалко, только их ведь всех не накормишь, одному только стоит что-то дать, и всё, сразу все пристают!

У них даже на разбор мусора была очередь. Стоят во дворе ящики, туда выносится мусор. Выкинул ты коробку в ящик, и кто первый стоит, ныряет в этот ящик, вытаскивает твою коробку и ищет там что-то. И никто без очереди не лезет.

B. Я. – Вообще, такой веселый и неприхотливый народ.

В первое время, когда я только прилетела, я просыпалась от их забав. Такое интересное прихлопывание в ладоши. С утра начинаются пляски, все пляшут.

Очень долго заплетают косички. Я смотрела на них и думала: когда же они работают? С утра пляшут и косички заплетают, потом исчезают днем, когда жарко, а вечером начинается активная жизнь, музыка, песни. На крышах веселятся, и до утра! Не знаю, что они там пили, пиво, наверное.

– Очень у многих совпадают впечатления от аэропорта, от самой Луанды – очень грязно.

A. С. – Это абсолютная правда! Город очень грязный, не знаю, как сейчас, но тогда… Дома остались от португальцев, в эти дома переселились ангольцы и перетащили с собой свои деревенские порядки. У них на балконах, у некоторых, жили свиньи! И вот представьте, едешь ты по улице, а с балкона льется эта жижа!

B. Я. – И очень опасно было ходить вдоль домов. Запросто мог кто-то вылить на тебя помои или выбросить что-нибудь. Даже наш дом, «Кука», он был спланирован таким колодцем треугольным, и этот колодец очень быстро заполнялся мусором. Выбрасывали просто из окон, кто-то выходил и выносил в ящики. Кубинцы подгонят свои огромные грузовики, уберут этот мусор, крыс, а походит два-три часа – и опять набрасывают. Для них это было нормально. Может, сейчас там и по-другому, не знаю.

A. С – Если сравнивать, то провинциальные города порой были чище столицы, причем намного. Я везде летал, и видел это. Уамбо, например, совершенно чистенький город.

– Валентина Яковлевна, вопрос к Вам: Вы какое-то время там тоже работали, чем занимались?

B. Я. – Недолго, в первый свой приезд, пока ребенка не было. Около полугода. Я работала в представительстве Аэрофлота. Работала с бумагами, факсы принимала, заказывала билеты. Другой работы там для женщин не было.

– Еще довольно часто поднимается вопрос о размерах оклада: те, кто служил там без жен, получали восемьдесят процентов, кто с женами – все сто. Это как-то можете прокомментировать?

A.C. – Дело было так. Когда прилетала жена, начинали из твоей же зарплаты выдавать местными деньгами – кванзами, которые сто лет никому нужны не были – большую сумму, чем если служил один. Семейные просто обязаны были брать на карманные расходы больше, чем одинокие. Без жены – пятьсот кванз в месяц, с женой – полторы тысячи, кажется, не помню точно.

В. Я. – Как таковых, денег мы там и не видели.

А. С. – Можно говорить, что мы там жили при коммунизме. Приходишь в магазин в миссии, берешь все, что тебе нужно, на тебя все это записывают. На кванзы покупать было нечего, если только фрукты, потому что в магазинах там все было по карточкам. Только в португальских магазинах что-то было в свободной продаже, можно было купить на кванзы. Сувениры, фигурки деревянные.

– Натуральный обмен не практиковался в столице?

A. С. – Между нами говоря, что называется.

B. Я. – Может быть, если бы мы поехали туда, будучи уже постарше и помудрее, лет в сорок, мы бы там экономили, старались бы беречь деньги. Те, кому было лет по сорок-пятьдесят, так и делали. У нас даже в магазине проверяли, кто сколько потратил денег, потому некоторые экономили вплоть до голодовки. Теперь-то я могу оценить, что иногда тратили деньги на глупости.

A. С. – Переводчики жили отлично. А некоторые советники действительно экономили уже просто… ну на всем. У нас там был один полковник – мы его называли «черный полковник», потому что он был очень гадкий. Он увидел однажды в магазине собачьи консервы. И спросил, почему они такие дешевые. Переводчики подшутили, сказали, что нормальные консервы, никто не признался, что они собачьи. Он взял, попробовал, банку съел – понравилось! А они еще и дешевые! И полковники стали просто ящиками покупать эти консервы.

B. Я. – Семьями мы жили очень дружно. Когда мужья уходили на работу, жены собирались вместе. Те, кто был постарше, помогали нам готовить, учили чему-то полезному. Пашку нам всегда было с кем оставить. В выходные собирались, лепили много-много пельменей. Чтобы не так было грустно, чтобы по родине не скучалось. Одиноких мужчин тоже как-то не бросали, приглашали на ужин, на обед. Дружно жили.

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы уезжали из Анголы? А. С- Все было очень просто.

В «десятке» полковник Сунцов формировал группу заранее, чтобы по срокам выходило: как только у кого-то заканчивается срок командировки, сразу на его место должен появиться человек. Какой-то передачи дел у нас не было, прилетел – назначили – работай.

– Каким маршрутом летели из Москвы в Луанду и обратно, не помните?

A. С. – Я летел так: Москва – Будапешт – Конго-Браззавиль – Луанда. Там ходило два рейса, два раза в неделю: Москва – Луанда и Москва – Лусака, в Замбию.

B. Я.: – А я, когда с Пашкой летела, чуть не перепутала самолеты. Все-таки тяжело было с совсем маленьким ребенком. Первая остановка в аэропорту. Из самолета всех высадили. И вот слышу, что объявляют посадку. Я быстро пристроилась в хвост очереди, которая двигалась на посадку, зашла с ними в автобус, нас привезли к самолету. Захожу в самолет, начинаю искать свое место и вижу, что на нем сидит какая-то незнакомая женщина. Я удивилась, спрашиваю, в тот ли попала самолет, а она отвечает, что этот самолет летит в Москву. Я быстрее к стюардессе, они меня посадили в автобус и повезли к моему самолету, где продолжалась посадка. Потом надо мной еще долго смеялись соседи, что не долетела и решила с полдороги вернуться домой.

– Обратно летели каким маршрутом?

А. С. – Таким же, только где именно садились, не помню.

– Александр Степанович, пребывание в командировке в Анголе как-нибудь отразилось на Вашей дальнейшей жизни, службе, работе?

– Не особо. Помню, что когда я тогда приехал в Москву, я спросил у Сунцова, в кадрах, можно ли остаться на 25 лет в армии. Он ответил: «Ты мне нужен за границей, а не тут. Но ты у нас уже в резерве, понадобишься – мы тебя вызовем в любой момент». Потом меня еще направляли за границу дважды, и еще раз я сам пытался туда поехать. Приходил из военкомата вызов. Но я тогда работал в инязе уже, и меня ректор не пустила. Мы уже срочно с женой и детьми медкомиссию прошли, а она не пустила. Институт уже не подчинялся Министерству обороны. Когда я в 1979 году призывался, все было жестко: Минобороны приказало направить переводчиков – значит, направить. А потом – ректор не захотела меня отпускать, и не отпустила. Так еще дважды мог бы слетать.

– В каком Вы были звании во время командировки в Анголу?

– Поехал туда лейтенантом. Через год мне присвоили старшего лейтенанта. В 1981 году начались боевые действия с ЮАР, меня не отпустили в отпуск, никого тогда не отпускали, два года я был без отпуска. Потом меня призывали в Туркмению, о чем я уже рассказывал, для еще одной звездочки, присвоили капитана.

Потом я всю жизнь не имел с армией никаких отношений, работал, как уже и говорил, в системе образования.

– Имеете звание воина-интернационалиста, какие-либо свидетельства об участии в боевых действиях?

– Нет. Мы ведь были там нелегально, официально «нас там быть не могло». Я попытался добиться подтверждения своего пребывания в Анголе. У меня был хороший знакомый, ветеран войны, Курбыка, работал у нас в институте. Мы участвовали в строительстве памятника в Гатово, к сорокалетию Победы, этот памятник тогда занял первое место в Союзе. Он мне и посоветовал: Саня, пошли документы, что ты был в Анголе, когда там шли боевые действия, что ты летал на боевом самолете, был под обстрелом. Он меня уговорил. Я пошел в военкомат, сказал, что хочу послать письмо в архив Министерства обороны СССР, в Подольск Московской области. Послал. И что меня взбесило – это вопросы: укажите то-то и то-то, какая часть, еще что-то. Какая часть, когда мы были там нелегально, у нас был почтовый ящик Москва-400, и все! Я написал, что служил под командованием Василия Васильевича Шахновича – что еще я мог написать? Меня вызвали в военкомат снова, я еще подумал, что, может, опять призывают. Сидит там дедок такой, пенсионер, и говорит: извини, что такое письмо тебе пришло, только распишись в получении, у меня ведь тоже отчетность. И я вижу, что прямо на моем письме стоит резолюция: «Главный военный советник участие в боевых действиях не подтвердил». Конечно, а как он мог подтвердить, если он уже к тому моменту умер?!

Экипаж Ан-26 ГВС В. В. Шахновича. А. С. Шлык – в центре

Я тогда плюнул на это дело. Очень неприятно, что там отношение к людям, как к коробку спичек, использовали – и выбросили.

Я был там, в Луанде, секретарем комитета комсомола. Начались боевые действия с ЮАР. У нас был один парень, тоже переводчик-двухгодичник, москвич, из гражданского вуза[170]. Он служил на границе с Намибией, там юаровцы в одну ночь уничтожили четыре ангольские бригады, они заняли пятьсот километров территории Анголы. Дальше стояла оборона кубинцев, такая что ой-ой-ой, так что через кубинцев они не прошли. А ангольцев просто смели… Этот парень вышел живым из окружения. Мы тогда были в Лубанго, встретили его, что называется. Налили ему сто грамм, что живой вернулся. А он пришел, у него же кожи на стопах не было, мясо живое, потому что они ведь шли трое или четверо суток. Выпил стопку – и, наверное, нервное напряжение отпустило, или еще что, или шок, только у него сразу отнялись конечности, ни рукой, ни ногой пошевелить не мог. Что делает начальство вместо того, чтобы попытаться помочь? Приказ: завтра же отправить его в Союз! Калеку! Парень приехал чуть ли не за неделю до начала этой заварушки, только что вуз окончил, мальчишка совсем. Я настоял, как секретарь комитета комсомола, чтобы его оставили.

Мы нашли в военном госпитале китайцев, отвезли туда этого парня, китайцы ему делали иглоукалывание. Так его и спасли, у него скоро начали шевелиться руки. Мы давали ему письменные переводы, чтобы он хоть какую-то работу делал, он переводил. В конце концов, китайцы его подняли на ноги! Потом ему дали медаль «За отвагу».

У многих, особенно у переводчиков, награды просто «пролетали». Мне тоже посылали представление на медаль «За отвагу». Вызывает потом начальник отдела кадров, награждает наших, а моя фамилия не звучит. На вопрос «почему?» начальник отдела кадров мне ответил, что мою кандидатуру завернули, потому что я не кадровый военный. В Москве у начальства была такая логика. Боевая награда не положена, потому что двухгодичник… Когда идешь в зону боевых действий, юаровцы ведь не спрашивают, гражданский ты или кадровый, они просто бомбят и стреляют.

Обидно в таких случаях было даже не за то, что не дали той награды. Обидно было за то, что множество раз медали висели у того, кто сидел в штабе и ни разу не слышал ни пули, ни бомбы.

– Немного расскажите о Василии Васильевиче Шахноеиче.

– Если говорить о характере – очень спокойный человек. Никогда не кричал. Никогда не срывался, говорил всегда спокойно. Если ему нужно было с кем-то побеседовать тет-а-тет, похвалить или поругать, он вечером, когда все приезжали в миссию «в кино», приглашал нужного ему человека прогуляться по аллее в миссии. Там одна круглая аллея, прогулка получалась немного похожая на тюремную. Он идет – спокойно, руки за спиной – и беседует один на один.

Всегда мы его поздравляли с Днем Советской Армии – 23 февраля. Приезжали к нему на виллу, неофициально. Группа переводчиков, самые ответственные за все вопросы, во главе со старшим референтом. Поздравляли Василия Васильевича, поздравляли его жену – она ведь тоже была ветераном войны. Он накрывал стол. Угощал грибами и всегда подчеркивал: «Это белорусские грибы!» Мы, помню, удивлялись – откуда в Анголе белорусские грибы? Он смеется: как откуда, привезли! Нормальный, одним словом, был мужик.

Когда советником главным стал Герой Советского Союза генерал Петровский, тоже, как и Шахнович, приехал с курсов «Выстрел», Василий Васильевич еще раз приезжал с проверкой, как консультант, когда шли боевые действия с ЮАР на юге. Он меня вспомнил, увидел, подошел, поздоровался.

А потом, казалось бы, совсем прошло немного времени, я получаю газету… Раз в месяц к нам приходила почта, все письма, все газеты, мы их рассортировывали хронологически, чтобы сюжет был, так сказать, связный. И в одной из газет – портрет в траурной рамке. Так я узнал, что Василий Васильевич умер.