«Чистое золото. Королевская награда!» — крикнул он. «Кому?» Толпа смотрела, разинув рты от жадности. Прежде чем они успели двинуться с места, Баллиста отдернул руку и бросил золотую корону, описав её высокой, длинной дугой над их головами. Через секунду лестница опустела.

Баллиста повернулся, подхватил сына на руки и крикнул Джулии, чтобы она следовала за ним.

Они сбежали по ступенькам. Через мгновение они уже были на дорожке, всего в нескольких шагах от входа в подвал.

Баллиста резко остановилась. Путь ему преградил мужчина с ножом. Джулия врезалась ему в спину. «Позади нас», — прохрипела она. Баллиста обернулся. У подножия лестницы, по которой они только что прошли, стоял ещё один мужчина с ножом. Они оказались в ловушке.

Баллиста передал Исангрима Джулии и усадил их обоих на сиденье позади себя. Он резко повернулся к трассе, краем глаза наблюдая за людьми. Баллиста поправил тогу, свисающую с левой руки. Его разум был спокоен и кристально ясен, но мысли лихорадочно перебирали варианты и варианты.

На какое-то время все они застыли, словно статуя: двое мужчин с ножами смотрели на загнанного в угол безоружного варвара, а его жена и ребенок жались к нему.

«Подождите», — громко сказал Баллиста по-гречески. Быстро, но без резких движений, он отвязал кошелёк от пояса. Он подбросил его в воздух, и тот тяжело упал на ладонь правой руки, чтобы бандиты с ножами услышали тяжесть монет. Баллиста обратился к человеку справа от себя, преграждавшему им путь: «Возьмите деньги и пропустите нас». Мужчина посмотрел на другого бандита с ножами, очевидно, главаря. Баллиста полуобернулся.

«О, мы так и сделаем, Кириос, мы так и сделаем». Мужчина слева от Баллисты ухмыльнулся. Зубы у него были почерневшие и спутанные. «Оставьте женщину нам — давно у нас не было конной сучки».

Рука Баллисты размылась, когда он бросил кошелек. Ножник отпрянул, но не смог избежать снаряда, который ударил его в лицо с тошнотворным звуком ломающихся зубов и костей. Баллиста развернулся и бросился на человека справа от себя. Охватив оружие мужчины тогой, свисающей с левой руки, Баллиста широко вытащил клинок и сильно ударил мужчину в лицо правой рукой. Мужчина отшатнулся на шаг или два, но не упал. Нож вырвался. Он блеснул на солнце, когда мужчина занес его для удара. В отчаянии Баллиста схватил мужчину за запястье левой рукой. Мужчина замахнулся левой. Баллиста блокировал удар правым предплечьем и схватил своего противника за горло, сильно сжав.

Шум позади заставил Баллисту оглянуться через плечо. Другой мужчина с ножом, с лицом, превратившимся в кровавое месиво, рванулся вперёд, переходя на бег. Баллиста начал разворачивать человека, которого держал за горло, чтобы блокировать новую угрозу. Мужчина сопротивлялся. Он был слишком тяжёлым. Баллиста не успел. Его бок и спина были открыты для ножа.

Когда окровавленный мужчина с ножом пробегал мимо, Джулия поставила ему подножку. Это был самый лёгкий удар, но он лишил мужчину равновесия. Падая вперёд, размахивая руками, он пробежал ещё несколько шагов и упал лицом вниз. Нож выскользнул из его руки, когда он поскользнулся на твёрдой мраморной дорожке. В мгновение ока Баллиста отпустил человека, которого держал, и тот рухнул, сжимая руками ушибленное горло. Баллиста резко развернулся и бросился на лежащего на полу мужчину. Его вес пришёлся через колени на поясницу мужчины. Дыхание вырывалось хрипом, словно он был сломанным духовым инструментом.

Баллиста, стоя на четвереньках, потянулся за ножом. Изношенная кожаная рукоять грела его руку. Он поднялся на ноги. Споткнувшийся мужчина попытался подняться. Баллиста наступил левой пяткой на вытянутую руку. Перенеся весь вес на левую ногу, он снова развернулся. Сквозь грохот ломающихся костей раздался ужасный вопль.

Полузадушенный мужчина снова поднялся. Осторожно перешагнув через лежащего нападавшего, свернувшегося в позу эмбриона и тихо скулящего, Баллиста двинулся вперёд. Он размахивал ножом из стороны в сторону. Глаза противника были словно заворожены клинком. Он отступил назад мимо Джулии и Исангрима.

Когда человек с ножом добрался до подножия лестницы, по которой спустились Баллиста и его семья, один из бунтовщиков перелез через низкую перегородку, отделявшую его от элитного сектора. За ним последовали ещё двое, затем ещё трое. По какой-то необъяснимой динамике толпы, толпа мужчин хлынула через стену. Человек с ножом исчез, унесенный её инерцией вверх по трибуне.

Баллиста отбросил нож, чтобы подхватить сына. Одной рукой он крепко прижимал Исангрима к груди, другой взял Джулию и побежал к выходу. Там была лестница, кое-где освещённая лампами в нишах. Странным образом контрастируя с хаосом сидений, они были совершенно пусты. Путь к безопасности коридора внизу был свободен. Нежно прижимая Исангрима к плечу, прижимая светлые локоны мальчика, Баллиста начал спускаться так быстро, как только мог, не рискуя упасть.

Они уже отошли немного, когда изменение света предупредило его, что что-то не так. Он поднял взгляд. Там, на верхней площадке лестницы, заслоняя большую часть дневного света, он увидел человека – вернее, силуэт в капюшоне. В его правой руке сверкало оружие. Это был не обычный нож для чистки яблок, а клинок для убийства людей, старинный короткий легионерский меч, гладиус.

Баллиста вернул сына жене.

'Идти.'

'Я не могу.'

«Мальчик…» — Баллиста махнул рукой. — «Иди сейчас же».

Джулия повернулась, чтобы уйти.

Очень осторожно, в боевой стойке, на носках, мужчина начал спускаться по лестнице. Проклиная себя за глупость, с которой он выбросил нож, Баллиста снова поправил тогу на руке. Он начал медленно, осторожно, шаг за шагом, отступать вниз по лестнице.

На лестнице было очень тихо. Баллиста слышал удаляющиеся шаги Джулии, тяжёлой под тяжестью сына, сына, которого он больше никогда не увидит. Мужчина быстро сокращал расстояние, отставая от Баллисты на два шага. Скоро наступит расплата.

Баллиста слышал шипение масла в лампах. Типично, подумал он. В моих варварских северных землях огни были бы крепкими факелами, удобным оружием, чтобы поджечь зал или протаранить человека в лицо, а здесь цивилизация подарила мне изящные маленькие керамические лампы. И всё же, горячее масло могло бы пригодиться, если бы он смог застать человека врасплох. Он остановился у одной из ниш, где горела лампа.

Мужчина был уже совсем близко. Баллиста заметил блеск его глаз из-под капюшона. Баллиста следил за клинком гладиуса. Мужчина двигался как боец. На руке, сжимавшей клинок, был шрам. Шаги Джулии становились всё глуше. Шипение лампы казалось неестественно громким. Баллиста слышал собственное дыхание – хриплое, затруднённое.

Мужчина был всего в трёх-четырёх шагах. Смотри на клинок, смотри на клинок.

Другой звук прервал сосредоточенность Баллисты. Звук бегущих ног. Топот сапог по лестнице позади него. Следите за клинком. Баллиста не мог обернуться. Нападавший бросил взгляд через плечо Баллисты. Северянин увидел узнавание на невзрачном лице под капюшоном. Не раздумывая, мужчина повернулся и побежал. За считанные секунды он добрался до верхней площадки и, вложив меч в ножны, исчез.

Спустя несколько мгновений Максимус добрался до Баллисты.

«С тобой все в порядке?»

«Лучше не бывает. Как раб на Сатурналиях».

«Конечно, но ты жестокий человек, раз напоминаешь мне о моём рабском положении», — Максимус усмехнулся. «Джулия и мальчик пока в безопасности, пока Калгакус внизу. Хочешь, я поднимусь и поищу его?»

«Нет, он давно ушёл, а там опасно. Я не хочу, чтобы тебя тронули какие-нибудь грубияны. Давайте все уйдём отсюда».

Максимус повернулся, чтобы уйти. Баллиста остановилась.

'Что это такое?'

«Возможно, ничего», — сказал Баллиста. «Просто остальные хотели ограбить и изнасиловать, а этот… Думаю, его интересовало только одно: убить меня».

IV

Плотные лучи света проникали сквозь окна большой апсиды и падали на пол аудиенц-зала. Баллиста смотрел на них, его лицо было тщательно выписано с выражением глубокого внимания. Стекла окон придавали свету странный, подводный вид. В нём двигались тысячи пылинок и редкие маслянистые струйки ладана. Баллиста подумал о парадоксе Гераклита: никто не может войти в одну и ту же реку дважды. Императорский совет постоянно менялся, всегда оставаясь тем же. Некоторое время преторианский префект Сукцессиан рассказывал членам консилиума историю, которую они все знали, кроме концовки.

Бесчинства трёхдневной давности ограничились островом на Оронте. Как только начались позорные сцены на ипподроме, войска перекрыли пять мостов, ведущих в город, и один, ведущий в пригороды. Фактически, беспорядки ограничились лишь небольшой частью острова – как всегда, императорский дворец был хорошо укреплён, а зачистка, проведённая батавскими вспомогательными войсками при поддержке далматинской кавалерии, разогнала всех мародёров, ценой лишь одной сожжённой бани и четырёх сожжённых домов. На самом ипподроме преторианцы незамедлительно сопроводили императора и его свиту в безопасное место. После отъезда его священного величества, там царили ужасающие сцены разврата: четыре всадника были убиты, несколько избиты и ограблены, а шесть женщин из всаднического сословия изнасилованы. Гораздо хуже всего было то, что деревянные изображения императорской семьи были забиты камнями, толпа издевалась, когда они раскололись, а бронзовая статуя вечно победоносного императора Валериана была сброшена с пьедестала, избита сапогами и разбита на части, прежде чем беспризорники утащили обломки по грязи. Хотя жители Антиохии всегда славились своей непокорностью и неуважением к вышестоящим, было ясно, что за восстанием стояла горстка разбойников – в основном иностранцев. Для ареста зачинщиков были отправлены отборные отряды солдат. Беспорядки длились всего несколько часов и закончились вскоре после наступления темноты. По оценкам, было убито от двухсот до трёхсот мятежников. Все выжившие зачинщики были арестованы – сорок пять мужчин, семь женщин и четверо детей. Они ожидали непреложного суда императора.

Слова – скользкая штука, подумал Баллиста, а эти слова – пронырливость. Никто, кто там был и обладал более-менее зашоренным взглядом, не мог поверить, что бунт спровоцировала и учинила всего лишь горстка иноземных разбойников. Как в этой бурлящей массе человечества войска распознали этих предполагаемых зачинщиков? И, прежде всего, как, во имя Всеотца, дети могли быть вовлечены в его организацию? Именно эти пронырливые слова можно было услышать на консилиуме. Свобода слова, сама свобода, пресловутая libertas римлян, eleutheria греческой философии – как они могли существовать, когда один человек был всемогущ? Как они могли существовать, когда один человек был, в зависимости от точки зрения, либо наместником богов на земле, либо самим живым, живым богом?

В тишине, наступившей после того, как префект претория вернулся на своё место, все взоры обратились к императору. Публий Лициний Валериан, восседавший высоко над своими советниками, оставался неподвижен. Он смотрел поверх голов всех, вдаль. Наконец тяжёлая голова кивнула, и золотой венок зашуршал в неестественной тишине. Император заговорил.

«Мы славимся своим милосердием. Но милосердие не следует путать со слабостью. Это суровая добродетель. Северитас — её другая сторона. Мы, римляне, завоевали нашу империю не слабостью. Мы удерживали нашу империю более тысячи лет не слабостью. В начале сами боги повелели нам щадить униженных, но и сокрушать гордых».

Император сделал паузу, чтобы его слова дошли до слушателей. Советники одобрительно закивали головами, словно вторя — весьма уместному, как они могли бы сказать, — римскому имперскому эпосу «Энеида» Вергилия.

«Невыносимое высокомерие и дерзость Шапура Сасанида грозят войной. Сейчас не время проявлять слабость. Злоба этих недовольных, если и не вдохновлённая самим Шапуром, по крайней мере, принесла бы ему радость, укрепила бы его в его высокомерии, если бы не была наказана. Необходимо подать пример».

Валериан снова замолчал. Его советники снова кивнули. Баллиста с опозданием решил присоединиться.

«Мы, римляне, – дети волка. Мы – суровый народ. Когда наши солдаты проявляют трусость, мы их истребляем; каждого десятого забивают до смерти товарищи. Справедливость требует, чтобы мы не были строже к своим, чем к врагам. Высокопоставленные пленники будут обезглавлены на ипподроме, месте их разврата, а их головы будут выставлены на пиках по ту сторону реки в пригородах. Из остальных одни будут распяты за городскими воротами, другие сожжены заживо на агоре, а третьи отданы на растерзание диким зверям в амфитеатре. Префект претория позаботится об организации мероприятия. Таков наш приговор, который обжалованию не подлежит».

«Ублюдок, — подумал Баллиста. — Старый бессердечный ублюдок. Ты хочешь изображать из себя сурового римлянина, человека, который лишь следует заветам предков, следует mos maiorum, но где-то в более чем тысячелетней римской истории наверняка должен быть пример, который позволил бы тебе пощадить хотя бы женщин и детей».

Префект претория поднялся на ноги, отдал честь и произнес стандартную армейскую фразу: «Мы выполним приказ и будем готовы к любому приказу».

Сукцессиан остался стоять. У него было широкое, плоское, как лопата, лицо. Это было лицо простого крестьянина, ставшего солдатом, которым он был когда-то. Никто на консилиуме не счёл бы лицо Сукцессиана зеркалом его души. Префект претория откашлялся и снова заговорил.

«Есть ещё кое-что, что нам нужно обсудить. Вчера прибыл гонец от Элия Спартиана, трибуна, командующего римскими войсками в Цирцезии. Десятого октября, за шесть дней до ид, к городу подошла сасанидская конница».

Баллиста почувствовал, как воздух вокруг него сгущается. Смотрели ли они прямо на него или нет, для всех пятнадцати членов императорского совета он внезапно оказался в центре внимания. К своему огорчению, северянин осознал, что среди них был и сам император. Пусть даже шестнадцать.