Губы Баллисты невнятно издавали приветственные песнопения, но мысли его были далеко. Калигула, Нерон, Домициан – неудивительно, что стольких императоров все это развратило. Коммод, Каракалла, Гелиогабал… список можно было продолжать и продолжать. Никто не обвинял престарелого итальянского сенатора Валериана в каких-либо великих пороках, кроме определённой подлости с тех пор, как он взошёл на престол цезарей. Но он солгал, когда приказал Баллисте отправиться в Арету: что надежды на подкрепление не было. Старый император был бессердечным лжецом, и с берегов Дуная и Рейна доносились тревожные слухи о поведении его сына и соправителя Галлиена. Баллиста продолжал беззвучно произносить приветственные песнопения. Как все говорили: молитесь о хороших императорах, но служите тому, что получите.

Императорская колесница достигла победного столба и остановилась. Конюхи бросились вперёд, чтобы удержать лошадей. Валериан спешился. Слуги открыли калитку в стене ипподрома, и император, медленно двигаясь, поднялся по широким ступеням в пульвинар, королевскую ложу.

Странный, тихий гул тысяч разговоров возобновился, когда император уселся на трон перед пульвинаром. Баллиста, почти забытый в руке, смотрел на Валериана слева. Лакеи взбивали подушки, расправляли пледы, расставляли еду и напитки. Уже присутствовало несколько секретарей. Также присутствовали префект претория Сукцессиан, аб адмистрибюс Кледоний и Макриан, главнокомандующий священными лагерными палатами и префектами аннонов.

Баллиста изучал царскую ложу. Открытый с трёх сторон, за исключением нескольких коринфских колонн, пульвинар создавал впечатление доступности. Императора могли видеть все восемьдесят тысяч его подданных, собравшихся на ипподроме. Игры — театр, амфитеатр и, прежде всего, цирк, или ипподром, как его называли греки, — были на самом деле единственными случаями, когда император появлялся доступным для большого количества своих подданных. В этих случаях ожидалось присутствие императора. Его подданные могли выкрикивать просьбы. Император должен был слушать. И всё же, когда Баллиста изучал пульвинар — возвышающийся над трибунами и отгороженный от них поперечными стенами, с двойным рядом преторианцев, несущих караул сзади, — он думал, что такое взаимодействие мало что значит. Проведя половину своей жизни в империи, северянин научился, что в автократии реальная власть заключается в физической близости к самодержцу; он лежал в подсобке вместе с чиновниками, такими как Сукцессиан, Кледоний и хромой Макриан, или даже с лакеями, которые подставляли чаши для омовения пальцев или держали императорский ночной горшок.

«Папа, папа, первый забег вот-вот начнётся, а я даже не знаю, кто бежит», — Исангрим дергал отца за тогу.

Мальчик был прав. Толпа свистела, а далеко справа, в ложе распорядителей над стартовыми стойлами на южном, плоском конце ипподрома, тянулся жребий. По толпе раздался стон — очевидно, упряжке какого-то фаворитского возничего досталось неудачное место.

С улыбкой на Джулию, Баллиста открыл программу забега и вместе с сыном изучал её. Первый заезд был командным для четырёхконных колесниц. В нём участвовали две команды «Синих» и две команды «Зелёных». Возничим первого состава «Зелёных» был прославленный Диокл. Для «Синих» внимание привлекал не главный возничий, каким бы компетентным ни был Мусклос, а первый конь первой команды – легенда Большого цирка, светло-серый Кандид. Пока распорядители, как конные, так и пешие, расчищали дорожку, Баллиста быстро сделал ставки на обе команды «Синих». Шансы были только у первого состава, но известно, что второй состав тоже выходил на старт, и Исангриму не следовало бы расстраиваться, если бы «Синие» хоть как-то победили в престижной первой гонке.

Громкий грохот торсионного пускового механизма, через долю секунды сопровождавшийся глухим лязгом, когда ворота стойл врезались в сдерживающие их гермы – каменные столбы с бюстом мужчины наверху и тщательно вылепленными мужскими гениталиями примерно на нужной высоте. Шум пусковых стойл всегда приводил Баллисту в восторг. Он напоминал ему артиллерийские залпы.

Раздались звуки труб. Тысячи голосов кричали: «Поехали!», и воздух наполнился запахом скачек: разгорячённых лошадей, толп людей и дешёвых духов.

Упряжки молниеносно вылетели из стойл; попоны лошадей и шёлковые накидки возниц сверкали, пыль клубилась за ними. Они были на волоске от гибели, когда достигли центрального барьера и ехали всю первую прямую. Три упряжки мчались на всех парах за позицию. Когда они выехали из первого поворота, Коммий, второй возница «синих», прижимался к барьеру впереди. Диокл, звезда «зелёных», шёл следом за ним, второй возница «зелёных». Мусклос сдерживал отважного серого Кандида и его упряжку.

«Кандид всегда любит заходить сзади». Баллиста ободряюще улыбнулась Изангриму. «Мусклос уже подгонял его раньше. Не волнуйся — кругов семь». Северянин сказал правду. Но он не упомянул, что Диокл и его команда всегда предпочитали ехать вторыми. Так продолжалось четыре круга; Коммий, задающий ритм «синим», вёл их, и каждый оставался на одной и той же позиции.

На второй прямой пятого круга темп перешёл к лошадям Коммия. Они слабели. Даже с трибун было видно, как второй состав «синих» дрогнул. Ложный выпад Диокла отвлёк их от ограждения. У них не осталось сил, чтобы быстро отыграться, когда звезда «зелёных» пронеслась по внутренней траектории. На следующем повороте они отошли в сторону, позволив обеим командам обогнать себя.

На последнем круге казалось, ничто не сможет помешать победе «зелёных»: Диокл опережал соперников на несколько корпусов, а второй состав «зелёных» блокировал Мусклоса. Диокл уже исполнял свой фирменный жест, махая рукой толпе.

На предпоследнем повороте, когда вторая группа зелёных начала поворачивать налево, Мусклос сделал свой ход. Наклонившись над ярмом и хлеща их холки кнутом, он заставил коней двинуться вперёд, рискуя столкнуться. Именно в такие моменты великодушный серый Кандид проявил свою отвагу и достоинство. Его примеру последовала вся синяя команда. Зелёные потеряли самообладание; испугавшись, они вынесли свою колесницу далеко за пределы трибун.

Диокл махал толпе, выделывая трюки кнутом. Он не видел Кандида, поднимающегося на барьер, до последнего мгновения. Когда упряжка Синих промелькнула рядом, Диокл яростно дернул свою упряжку за собой. Его поводья, обвязанные вокруг пояса, бросились всем телом в отчаянной попытке сократить разрыв. Сама неожиданность манёвра сбила упряжку с толку. Левая лошадь споткнулась. Она врезалась в соседнюю. Эта лошадь потеряла равновесие. В одно мгновение прекрасная гармония четырёх бегущих лошадей, человека и колесницы превратилась в клубок щепок и сломанных костей. Инерция понесла этот клубок по песку, оставляя за собой кровавое пятно.

Чудесным образом из хаоса выкатилась фигура в рваном, пыльно-зелёном одеянии. В его руке что-то блестело. Хотя многие считали его высокомерным ублюдком, Диокл не выиграл и четырёхсот скачек и не пережил больше аварий, чем мог вспомнить, не сохранив голову. Каким-то образом, в самом центре этого водоворота, он выхватил нож и перерезал поводья, обвязанные вокруг пояса. Он на мгновение замер, затем приподнялся на локте и взмахнул ножом над головой. Он опустился обратно на землю. Толпа взревела.

Опередив соперника не менее чем на десять корпусов, Мусклосус прошёл последний поворот, не задев поворотный столб рулём. Успешно проехав, он призвал Кандидуса и его команду к последней попытке, постоянно оглядываясь то через одно плечо, то через другое, чтобы убедиться, что ни один бог не окрылил копыта отстающей второй линии Зелёных. Божественного вмешательства не произошло. Синие пересекли линию победы. Трибуны снова взревели.

Это был кульминационный момент дня. Дальше всё пошло наперекосяк.

Было публично объявлено, что Валериан поддерживает «синих», а его сын Галлиен – «зелёных». Последнее было правдой, но первое было широко известно тем, чем оно было на самом деле – политическим заявлением, попыткой пожилого, довольно отчуждённого императора казаться человеком из народа. Ко второму забегу Валериана можно было увидеть занимающимся бумажной работой со своими секретарями и Макрианом. Толпе это не понравилось. Они были категорически недовольны. Они требовали, чтобы их императоры не только присутствовали на зрелищах, но и делали это с явным удовольствием. Всё, что меньше, было проявлением неуважения к народу, неуважением к его свободе. Плебс был очень щепетилен, когда дело касалось их свободы, подумал Баллиста. И в чём заключалась их свобода? В свободе выкрикивать такие требования, как «Снизить налоги!»! «Дешёвее зерно!»! «Освободить этого гладиатора!» «Устраивать больше представлений!» Баллиста испытывал к такой «свободе» лишь презрение.

После четырёх заездов, ни в одном из которых не были задействованы все двенадцать стартовых стойл, толпа ощутила неприятную новость. Ограниченное количество участников в первом заезде было не поводом продемонстрировать возвращение легендарного коня Кандида, а свидетельством скупости старого императора. Раздались крики и песнопения, словно старый скряга, уговаривающий измученных возничих и лошадей выйти из отставки миской каши.

Хотя шестая гонка, предобеденная, была свободной для всех, с тремя командами от всех четырёх фракций, именно тогда всё и стало накаляться. Задолго до линии перерыва, когда такие вещи стали допустимы, Терес из «Белых» нагло покинул свою полосу и выехал прямо на фаворита, Скорпуса из «Красных». Толпа вскочила на ноги, размахивая тогами и плащами, требуя отзыва и повторного старта. Император Валериан продолжал работать, не обращая внимания на всеобщее негодование. Гонка превратилась в фарс: больше половины команд либо остановились, либо сбавили скорость, в то время как меньшинство продолжило гонку. После семи кругов Таллус, другой гонщик «Белых», первым пересёк линию, под насмешки и возмущение.

Валериан послал глашатая к передней части королевской ложи. Глашатай поднял руку. Толпа замолчала. Глашатай зачитал слова императора: «Скачки окончены. Прандиум. Время полуденной трапезы». Толпа взревела.

Развлечение во время обеда усугубило ситуацию. Акробаты установили два высоких шеста на центральном ограждении. Между ними был натянут канат. Акробаты ходили по канату и принимали разные позы. Толпа кричала и скандировала: «Гладиаторы! Нам нужны гладиаторы! Кровь на песке!»

Снова вышел глашатай. На этот раз императорские слова не были услышаны молчанием. Глашатай продолжал настаивать: «Следующим летом на песке прольётся кровь. Кровь будет персидской. Вашему императору нужны все деньги, которые он сможет добыть для предстоящей войны. Гладиаторы стоят дорого».

Это сообщение не могло бы быть хуже. Толпа взревела. Тысячи людей дружно заскандировали: «Всё доступно, всё дорого, дешёвое зерно!» Присутствие императорского двора и полевой армии в Антиохии действительно резко подняло цены на зерно, основной продукт жизни. Всё больше людей подхватывали этот скандирование.

Баллиста почувствовал укол тревоги. Это могло быстро обернуться очень неприятным событием. Он взглянул на императорскую ложу. Пока император продолжал работу, преторианцы в задних рядах переминались с ноги на ногу, крепко прижимая щиты и проверяя оружие. Баллиста огляделся. Среди сенаторов и всадников царило явное беспокойство. Лестница наверху трибуны была далеко. Та, по которой они вошли внизу, была гораздо ближе. Шум толпы нарастал.

И снова появился императорский герольд. Он поднял руку. Скандирование оборвалось и затихло. «Вот чего он хочет — тишины», — сказал герольд. Повисла гробовая тишина, а затем толпа взорвалась яростью. Первый град камней обрушился на фасад императорской ложи. Толпа превратилась в толпу, ревущую, жаждущую крови. Глашатай поспешил прочь. Преторианцы бросились вперёд, соорудив вокруг императора «черепаху» из щитов.

Баллиста знал, что дальше будет только хуже. Он должен был действовать быстро. Камни уже летели в места, отведенные для элиты. Головы первых из толпы показались над низкой разделительной стеной внизу. Они перелезали через неё, намереваясь грабить, нападать и изнасиловать. Сенаторы, всадники и их семьи бежали по ступеням, карабкаясь по сиденьям, пытаясь выбраться, чтобы добраться до лестницы наверху ограждения. Приказав Джулии крепко держать сына, Баллиста начал раздеваться. Он с трудом снял тогу, обернул её пышные складки вокруг левой руки и сжал в левой руке свою корону.

«Следуй за мной. Неси Исангрима. Держись рядом».

Джулия начала пятиться назад.

«Нет, мы спустимся». В её тёмных глазах мелькнуло сомнение, но она последовала за ним, когда он спрыгнул на ступеньку ниже. Ступеньки были слишком глубокими, чтобы она могла прыгать, неся мальчика на руках. Ей пришлось сесть, повернуться, перекинуть ноги, встать, сделать шаг вперёд и повторить манёвр.

Внизу, к проходу, было десять скамеек, а затем, примерно в двадцати шагах справа, находился вход на нижнюю лестницу, по которой они пришли. Они спустились всего на две ступеньки, когда к ним подошли двое из толпы. У обоих были ножи. Первый бросился на Баллисту. Северянин поймал нож складками своего импровизированного щита. Он вывернул руку мужчины наружу. Правой рукой он бросился вперед и схватил мужчину за горло. Он поднял его в воздух и отбросил назад. Ноги мужчины не попали по ступенькам. Он приземлился на ступеньку ниже, потерял равновесие и с криком упал назад. Он исчез вниз по жестким, неумолимым каменным ступеням. Баллиста повернулась к другому мужчине.

«Хотите?»

Почти вежливо мужчина сказал «нет» и, обойдя их стороной, вскарабкался на сиденья в поисках более легкой добычи.

Они спустились ещё на два сиденья. Их продвижение было мучительно медленным. Справа от них ступеньки, ведущие к сидениям, были забиты толпой. Сверху доносился растерянный рёв и пронзительные крики.

«За мной». Баллиста приблизился на несколько шагов к толпе на ступенях. Он остановился. Он взмахнул короной муралис над головой. Толпа остановилась.