Баллиста смотрела прямо перед собой через зал. Комит Священной Щедрости Макриан был бесстрастен, но на лицах его сыновей, Макриана Младшего и Квиета, словно играли полуулыбки, а молодой патриций Ацилий Глабрион, скрываясь за аккуратно подстриженной бородой, открыто ликовал. Баллисте было легко представить, какие мысли озаряли эти улыбки – Цирцесий в трёх днях пути вверх по Евфрату от Ареты. Сасаниды стоят у стен Цирцесия; они могут поджечь Месопотамию, потому что такой варвар-выскочка, как ты, не смог удержать даже хорошо укреплённый город Арету. С этими новостями твоя удача иссякла. Сегодня императорская милость, которой ты необъяснимо пользовался, закончится.

Оставалось только одно: Баллиста выпрямился, застыв с неподвижным лицом. Он почувствовал лёгкое движение слева. Чья-то рука коснулась его плеча. Крепкая, коротко стриженная голова молодого дунайского полководца Аврелиана не повернулась, но он снова ободряюще похлопал Баллисту по руке. Баллиста почувствовал облегчение, узнав, что у него есть союзники, что он не совсем один в консилиуме. А на другом конце комнаты – не подмигнуло ли на мгновение длинное лицо Кледония?

В отчёте «Спартиана» утверждается, что Сасаниды не возглавлялись лично Шапуром и, по всей видимости, не имели при себе осадного вооружения. Он считает, что это не основная персидская полевая армия, но, тем не менее, это опасная сила численностью около десяти тысяч человек.

Префект претория помолчал, подбирая слова. «Все… э-э… внутренние донесения указывают на то, что Спартиан — надёжный офицер. В данном случае его информация частично подтверждается другим… внешним донесением, в котором говорится, что Шапур возвращается на юг, вниз по Евфрату, чтобы перезимовать на своих землях».

Внутренние донесения, подумал Баллиста, – деликатный способ обозначить деятельность фрументариев, имперской тайной полиции, окружавшей всех высокопоставленных лиц. Один-два из них могли быть хорошими людьми. Возможно, они даже были необходимы. Но, по сути, они были инструментом угнетения, не вызывая ничего, кроме страха, инертности или проблем. Напротив, шпион в лагере Шапура, предоставивший внешний донос, пусть даже и наемный предатель собственного народа, выглядел поистине героическим.

«Вопрос перед нами простой: что нам делать с этой новой угрозой? Император желает, чтобы его друзья, его друзья, дали ему совет. Он повелевает вам говорить открыто».

Возможность первым исполнить императорский приказ, пусть даже отданный косвенно, как этот, была непреодолимой для амбициозного придворного. С изящной скоростью, без тени спешки, Гай Ацилий Глабрион вскочил на ноги. Баллиста нехотя восхитился как сообразительностью молодого патриция, так и его абсолютной уверенностью в себе. Северянин всё ещё размышлял над возможными последствиями слов префекта претория, когда Ацилий Глабрион начал говорить.

«Это безобразие. Страшное оскорбление величия, величия римского народа. И оно не может быть опаснее. Пусть никто не заблуждается. Мы все знаем, каковы варвары». Впервые взгляд Ацилия Глабриона оторвался от императора и окинул взглядом консилиум. Он задержался на Баллисте чуть дольше, чем следовало, прежде чем вернуться к Валериану.

«Superbia, высокомерие и заносчивость – извечный признак варвара, будь то скользкий, развратный маленький восточный уроженец или большой, глупый северянин». Взгляд снова метнулся к Баллисте. «Если superbia варвара не подавить в самом начале, она будет неудержимо расти. Superbia сасанидского правителя уже растёт после его триумфа при Арете. Оставьте её безнаказанной, и она не будет знать границ. Удовлетворится ли он Месопотамией? Сирией, Египтом, Азией – самой Грецией? Никогда. Его иррациональность не знает границ его желаниям. Пусть Шапур попирает империю, и любой другой варвар подумает, что может сделать то же самое, вдоль Дуная и Рейна, за Чёрным морем и Атласскими горами. Я вижу, как Тибр льётся кровью. Наши дома, наши жёны, наши дети, храмы наших богов предков – всё под угрозой». «Мы должны действовать сейчас и действовать решительно».

Воодушевленный собственной риторикой, молодой дворянин обвел взглядом комнату, являя собой образец сурового патриота старой Республики.

«Что может предотвратить эту опасность, убить эту восточную гадину? Только старомодная римская доблесть. И где же мы найдём такую древнюю добродетель? Здесь, в этой самой комнате. После нашего благородного императора, который мог бы продемонстрировать старомодную римскую доблесть ярче, чем…» Ацилий Глабрион замер, для пущего эффекта, затем повернулся и протянул руку пожилому, довольно дородному сенатору.

«… Марк Помпоний Басс. Человек, предок которого 769 лет назад заседал на самом первом заседании свободного Сената, на следующий день после изгнания Тарквиния Гордого, последнего царя Рима. Я говорю, что сегодня же Помпонию Бассу следует приказать облачиться в доспехи, взять меч и выступить с армией, достаточно большой для того, чтобы раз и навсегда искоренить эту новую восточную угрозу».

После громких слов Ацилия Глабриона воцарилась тишина. Если Помпоний Басс и был удивлён таким поворотом событий, то виду не подал. Он придал своим пухлым чертам выражение благородства, подобающее тяжёлому долгу, и голосом, дрожащим от волнения, настоящего или наигранного, объявил, что, как бы ни была тяжела задача, если её позовут, он не отступит.

«Покончи с восточной угрозой раз и навсегда, черт возьми», – подумала Баллиста. Более трёхсот лет римляне сражались сначала с парфянами, а теперь с Сасанидами, и они не приблизились к окончательному покончению с восточной угрозой больше, чем после первого столкновения, когда римский триумвир Красс погиб в катастрофической битве при Каррах.

Тишина затянулась. Одни боги могли знать, какие тонкие расчёты, какое тонкое равновесие между дарованными и полученными милостями безмолвно проносилось в мыслях большинства советников. Баллиста понимал, что здесь есть глубины, в которые он не может проникнуть.

Наконец Макриан медленно поднялся на ноги, ему мешала хромая нога. Ровным голосом он высказался за передачу командования Помпонию Бассу. После этого последовала почти недостойная возня с согласием. В высокомерии молодости и отражении власти отца, Макриан Младший и Квиет постарались, чтобы их голоса были услышаны. После них выступил некий Меоний Астианакс, сенатор средних лет, известный как интеллектуалом, так и раболепным последователем дома Макрианов. Следующим, с напыщенной и властной манерой, выступил другой потомок старой республиканской знати, многоимённый Гай Кальпурний Писон Фруги. К этому времени попытки Помпония Басса изобразить покорность и смирение перед тяжёлой службой потерпели неудачу, и он стал производить более привычное впечатление бездумного самодовольства.

Баллиста почувствовал какое-то движение рядом. Аврелиан поднялся на ноги. «Только не ты», — подумал Баллиста. «Неужели ты думаешь, что этот старый дурак справится?»

Аврелиан постоял несколько мгновений. Его суровая голова с коротко подстриженными волосами и бородой повернулась, чтобы окинуть взглядом всю комнату.

«Я слышу, что говорит Гай Ацилий Глабрион. Я испытываю к Помпонию Бассу глубочайшее уважение. Но он не тот человек». Аврелиан говорил тихо, его глухие гласные, типичные для дунайцев, подчёркивали отсутствие традиционной риторики или же тонко намекали на риторику прямоты. Советники невольно наклонились вперёд. «Помпоний Басс уже не так молод, как был. Он много лет не командовал войсками на поле боя. Нет, этому командованию нужен человек в расцвете сил, с послужным списком недавних военных успехов. Тациту пятьдесят пять, и он только что из Дунайской армии. Он должен командовать».

Резкая краткость Аврелиана застала всех врасплох. Убедившись, что его соотечественник, дунайец, не скажет ничего другого, Тацит заявил, что, если ему прикажут, он будет служить. Поддержка пришла медленно; профессиональные военные с севера империи пользовались далеко не всеобщей популярностью среди представителей элиты с более традиционным происхождением. Однако первым её предложил пожилой представитель крупной италийской знати, некий Фабий Лабеон. Даже Баллиста понял, что Лабеон действует из досады на то, что Ацилий Глабрион предложил кандидатуру Помпония Басса, а не его самого. Следующим был молодой сенатор, некий Валент. Баллиста не понимал, почему, но Валент всегда выступал против Макриана. Тихо, почти извиняясь, добавил свой голос командир императорской конной гвардии, Equites Singulares Augusti, молодой италийский трибун, также по имени Аврелиан, которого все называли «вторым Аврелианом». Когда стало очевидно, что никто больше не собирается предлагать свою поддержку, Баллиста сам кратко заявил, что, по его мнению, Тацит — нужный человек.

Садясь, Баллиста вдруг подумал, что до сих пор трое высокопоставленных чиновников не произнесли ни слова. Ни от префекта претория Сукцессиана, ни от аб-адмистрибуса Кледония, ни от принцепса перегринорума Цензорина. Северянин, ища их взглядом, заметил, как Сукцессиан едва заметно кивнул Кледонию. И действительно, через мгновение тот уже поднялся на ноги.

«Владыка, друг императора, нам дали много хороших советов, и все они были даны в свободной форме, в лучших традициях Res Publica (права Рима). Однако я полагаю, что предыдущие ораторы не исследовали абсолютно все аспекты этого дела. Возможно, мы можем извлечь из него больше», — голос Кледония был звучным, а тон — благожелательным и рассудительным.

«И Помпоний Басс, и Тацит – великие мужи. Было бы неуместно отправлять их в поле без армии, достаточно большой, чтобы соответствовать их достоинству. Однако есть основания полагать, что такой ход действий не будет правильным. Во-первых, это лишь небольшой отряд персидской армии, менее десяти тысяч человек, и им командует не сам царь Сасанидов. Во-вторых, чтобы вооружить войско, соответствующее достоинству любого из предложенных полководцев, пришлось бы раздеть полевые войска императора здесь, в Антиохии. Никто не будет настолько безрассудным, чтобы предположить, что достоинство подданного, каким бы высоким оно ни было, должно преобладать над достоинством самого императора». Лицо Кледония оставалось бесстрастным, пока он давал слушателям время на размышления.

«С этим вторжением действительно необходимо справиться быстро и эффективно, но силами небольшого, высокомобильного отряда под командованием молодого человека. Здесь есть человек с совсем недавним опытом борьбы с врагом на востоке. Человек, горящий жаждой мести. Небольшой отряд необходимо отправить к Евфрату под командованием Марка Клодия Баллисты».

Как по команде, сначала Сукцессиан, а затем Цензорин высказались в пользу этой идеи. Два предыдущих кандидата, Помпоний Басс и Тацит, не теряли времени даром, подтверждая свою преданность императору, отказавшись от всякого участия в командовании и всецело поддерживая Баллисту — раз уж об этом заговорили, он был, безусловно, самым очевидным кандидатом на эту должность. С разной степенью нежелания, а в некоторых случаях и с большим, все остальные члены консилиума согласились.

Император Валериан склонил голову — его друзья говорили хорошо. Марк Клодий Баллиста, герцог Рипы, сохранит свой титул и, с войском, которое будет определено позднее, как можно скорее отправится на битву с Сасанидами на Евфрате.

Поднявшись на ноги и приняв командование, Баллиста понял, что, несмотря на годы, проведённые в Римской империи, он всё ещё может совершенно запутаться в правилах императорского двора. Оставалось надеяться, что Юлия сможет объяснить ему политические интриги. Но у него было то, что он хотел: армия, шанс восстановить свою репутацию. И да, он жаждал мести – мести Сасанидам, которые пытали и убивали так много людей в Арете, а однажды – и тому, кто отдал этот приказ: Шапуру, Царю Царей. Антиохия была большим и запутанным городом. Если свернуть с главной улицы у Пантеона на улицу, известную как Челюстная кость, ту, где можно было увидеть так много христиан, и пройти по ней сначала через квартал гончаров, а затем через квартал кожевников, то в конце концов доберёшься до Оронта. Если затем повернуть налево у набережной и, оставляя причалы и склады справа, пройти на юг по Маринерс-стрит, примерно через четверть часа вы доберётесь до общественных бань, названных в честь местной жительницы по имени Ливия. Сразу за банями находился бар с невероятным названием «Остров Цирцеи».

Репутация бара в плане еды и напитков была не очень, но для девушек он был превосходен. Это было излюбленное место Максимуса. Вечером 1 ноября, в календы, он сидел с другим мужчиной на шаткой террасе, нависающей над водой. Другой мужчина был старше и поразительно уродлив: у него был большой купол черепа и слабый подбородок, а между ними – тонкий, кислый, сварливый рот. Плечи мужчины тряслись, и он издавал неприятный скрипучий звук. Калгакус, личный слуга, или камердинер, Баллисты, смеялся. Он спросил: «А за вами сейчас следят?»

Последовала пауза. Максимус явно сдержался и оглянулся на остальных посетителей на террасе, прежде чем пробормотать: «Нет, наверное, нет».

«Я видел это раньше с такими людьми, как вы», — безжалостно продолжал старый каледонец. «Годами они вели себя как петухи, ничего не боялись. А потом в один прекрасный день всё это исчезло. Они боялись своей тени до конца своих дней».

«Лучше бы я никогда об этом не говорил», — сказал Максимус. «Одним лишь богам известно, как Баллиста все эти годы терпела такого жалкого старого каледонского ублюдка, как ты».

«Подтирал ему задницу, когда ему было столько же лет, сколько сейчас его сыну, платил отцам девушек, которых он трахал в Германии, кормил и одевал этого маленького ублюдка с тех пор, как мы вошли в состав Империи. Всегда старался быть полезным — в отличие от телохранителя, который думает, что его преследуют. С такими, как ты, всё происходит одинаково: сначала они думают об этом время от времени; через некоторое время это захватывает их мысли, непрестанно терзает их разум, не даёт им покоя — и вот тогда это начинает влиять на всё, лишает их всех удовольствий. Трудно встать, когда постоянно думаешь, что кто-то крадётся сзади с огромным чёртовым мечом». Противный скрежет снова раздался из Калгака, когда он налил себе ещё вина.