Баллиста думала, что его воссоединение с сыном прошло так хорошо, как только можно было надеяться. Поначалу Исангрим молчал и был обижен. Я ждал тебя. Я всё время сидел на лестнице. Я не думал, что ты вернёшься. Но мальчик был ласков по натуре, и вскоре стало ясно, что прощать нечего.

«Я люблю сосиски, папа». Исангрим ел жадно, обеими руками. Никто из мужчин не стал его ругать за то, что он ел левой рукой, что было невежливо. Максимус спросил, кем он хочет стать, когда вырастет.

«Когда я вырасту таким же большим, как ты, я стану лесником». Исангрим оглядел знаменитые храмы. «Я рублю все эти деревья». Он повернулся к отцу с непоколебимой серьёзностью. «Мне приходится вставать очень рано утром, чтобы сделать всю работу». Трое взрослых рассмеялись.

Смех разносился по всей террасе, где сидел убийца, поедая нутовый бульон – самый дешёвый вариант. Убийца наблюдал за ними весь день. Клиент привёл его к дому в районе Эпифания на рассвете. Убийца дал клиенту потрёпанный старый плащ и рваную дорожную шляпу с широкими полями. Он велел клиенту сесть с ним под широким карнизом на дальней стороне улицы, прислонившись к стене рядом с закрытой винной лавкой, как это делали бродяги. Там они и ждали, а убийца время от времени почёсывал рваный шрам на тыльной стороне правой руки.

Ждать пришлось долго; времени было достаточно, чтобы убийца начал по-настоящему ненавидеть своего клиента. Они молчали, но это было и не нужно. Было что-то в этих гладких, богатых молодых людях – уверенность и развязность, которые не скроешь, просто надев какую-нибудь старую одежду. Они смотрели жизни в глаза так, что любой неудачник выбил бы из него всё. Убийца не испытывал никаких чувств к человеку, которого собирался убить. Если он был плохим человеком – тем лучше. Если же он был хорошим – пусть судьи преисподней отправят его на острова блаженных. Но клиента – его он очень хотел бы убить. Но человеку нужно есть.

Наконец они вышли. Клиент даже поднял руку, указывая. Убийца схватил его за запястье и потянул вниз. Он думал, что молодой дворянин собирается его ударить. Момент ушёл, но ни один из них вряд ли его забудет.

Убийца внимательно их изучил. Их было четверо. Двое имели значение. Целью, как и описал заказчик, был крупный светловолосый варвар. Ещё был телохранитель – жуткий на вид грубиян с оторванным кончиком носа. Остальные двое не представляли никакого интереса: хрупкий юноша и красивый мальчик.

«Хочешь, чтобы я убил и сына?»

Глаза вельможи снова вспыхнули гневом. «За кого ты меня принимаешь? За варвара, как он?»

Убийца ничего не сказал.

Когда лошадей вывели, варвар и его отряд сели в седла и поскакали на юг. Вскоре после этого убийца и его клиент встали и ушли. За углом деньги перешли из рук в руки, и они разошлись.

Убийца дошёл до переулка, где привязал своего осла. Он скатал маскировочные костюмы, привязал их к седлу и отправился вслед за жертвой. Он знал город как свои пять пальцев, поэтому спешить было некуда. Он убил много людей. Он был мастером в убийствах. Ему просто нужна была возможность – отвлечь варвара, держать телохранителя на расстоянии. Тогда он нанесёт удар. Возможно, сегодня это не произойдёт, но такая возможность появится. Тогда он соберёт вторую половину денег, и зима будет хорошей.

III

Наступил день циркового представления, двадцать пятого октября, четвёртый день с того дня, как Баллиста сообщил императорскому консилиуму о судьбе Ареты. Но для большинства жителей Антиохии на Оронте любой город на Евфрате был далёк, и его судьба не имела значения. Прошло всего три года с тех пор, как персы разграбили Антиохию, но для среднестатистического антиохийца это было так же далеко, как Троянская война.

День в цирке начался хорошо. Задолго до восхода солнца небосвод был нежно-голубым, безоблачным и ярким. Даже в этот час шесть мостов к острову на Оронте были уже переполнены. Из всех жителей империи никто не воспринимал свои удовольствия с такой убийственной серьёзностью, как жители Антиохии. Тысячи антиохийцев любили театр – тысячи, с изумлением взирающие на движения ноги танцовщицы пантомимы. Были и десятки тысяч поклонников амфитеатра, у которых сердце замирало, когда гладиаторы сражались, а кровь брызгала на песок. Но, возможно, даже сами боги не могли сосчитать жителей Антиохии-на-Оронте, потерявших головы в гонках на колесницах.

И они толпами шли не на какие-то заурядные скачки. Это были не обычные местные скачки в греческом стиле, где команды более или менее охотно финансировались членом городского совета. Это были скачки в величественном римском стиле, поистине столичные, с участием четырёх фракций Вечного города: Зелёных, Синих, Красных и Белых, скачки в императорском стиле, под непосредственным командованием императора, самого благочестивого Августа Валериана. Репутация старого императора как скупого человека была явно ложной. За Зелёных гнал всегда самоуверенный Диокл. Он искренне верил, что он, безусловно, лучший; другие считали его высокомерным. Кальпурниан болел за Белых — если кто-то и был в форме, то это он. Легендарный испанский конь Кандидус, белый, как и следовало из его имени, с возницей Мусклозом и почтенный мавретанский возничий Скорпус были выведены из отставки для «синих» и «красных» соответственно. Не только политики были готовы следовать за императором, куда бы он ни направлялся.

В полумраке очереди, такие шумные и веселые, какими в такой час могли быть только в Антиохии, тянулись от огромного ипподрома из красного кирпича. Билеты были бесплатными, и никто не сомневался, что арена будет заполнена до восьмидесяти тысяч зрителей, а то и больше. Когда наконец колесница солнца появилась над зубчатым гребнем горы Сильпий, почти все ожидавшие повернулись на восток и либо совершили полную проскинезу, распростершись во весь рост на дороге, либо, по крайней мере, слегка поклонились и послали воздушный поцелуй. Жителей Антиохии можно было считать богобоязненными, а можно и нет, но ни одна публика на скачках не была менее суеверной.

Когда солнце поднималось над горой, Максимус вышел из дома в районе Эпифания. На улице было нечем особо заняться – двое мужчин правили тремя навьюченными верблюдами, еще один поправлял мешки на осле, а через дорогу, как и накануне, бродяга сидел под карнизом, недалеко от все еще закрытой ставнями винной лавки. Носилки, которые арендовал Максимус, опоздали. Он перешел дорогу. Нищий спал. Максимус сдержался, чтобы не бросить горсть мелких монет. Вместо этого он присел и тихонько положил медяки под руку мужчине. Мужчина не шевелился. Максимус заметил длинный, изогнутый шрам на правой руке мужчины. Он встал и повернулся к нему спиной. Он посмотрел вниз, ожидая.

Носилки, прочные, светло-голубого цвета, выкатились из-за угла. Максимус позвал одного из слуг, чтобы сообщить доминус, что носилки прибыли.

Когда носилки достигли дома, появился Баллиста. Его личный слуга Калгакус суетился вокруг него. Баллиста был одет в сверкающую белую тогу с узкой пурпурной лентой всаднического ордена. Золотое кольцо этого ордена, сверкавшее на его пальце, затмевало блеск золотой короны на голове. Корона, около трёх дюймов высотой, была стилизована под городские стены. Очень немногие мужчины имели право носить корону муралис, настенную корону, которая возвещала, что её носитель первым взобрался на вражеские укрепления. Немногие доживали до того, чтобы рассказать об этом и удостоиться этой чести. В юности, служив в Северной Африке, Баллиста отчаянно нуждался в отличиях, и ему очень, очень повезло.

Джулия появилась, величественная и скромная, в столе римской матроны. Она держала Исангрима за руку. Длинные волосы мальчика, так тщательно расчёсанные, к ярости их обладательницы, блестели на солнце. Он торжественно оглядел носилки, прежде чем объявить, что они синие и что это доброе предзнаменование. Баллиста, Калгак и Максимус обменялись улыбками. Хотя все трое мужчин следовали за Белыми, они знали, что мальчик поддерживает Синих. Не случайно носилки были светло-голубыми.

Семью внесли, и носилки подняли на широкие плечи восьмерых носильщиков. Максимус послал вперёд двух дюжих носильщиков с большими палками, чтобы расчистить проход. Он поправил меч на левом бедре, а кинжал – на правом. Максимус занял место рядом с Баллистой, а Калгак – рядом с Юлией. Телохранитель оглянулся, чтобы убедиться, что всё в порядке, и дал сигнал к отправлению.

Под навесом винной лавки бродяга зашевелился. Он подобрал монеты и почесал шрам на правой руке, глядя, как носилки удаляются. Через несколько мгновений он встал и последовал за ними.

Перемещение носилок от дома до ипподрома было небыстрым. Известные своей независимостью нравов, простолюдины Антиохии никогда не стремились оказывать должное почтение званию или положению. Они с удивительной неохотой расступались, даже перед крупными мужчинами с большими палками. Когда носилки проходили мимо, они выкрикивали насмешки, некоторые из которых были забавными, многие – изобретательными в своей непристойности. Семья, Калгак и носильщики притворялись глухими. Максимус бросал гневные взгляды по сторонам. Однажды Баллиста высунулся и удержал руку телохранителя-хибернианца, когда какой-то плебс собирался поплатиться за безрассудство, налетевшее на носилки. Толпа в Антиохии всегда была неспокойной. Не требовалось многого, чтобы разжечь уличную драку или даже бунт.

Наконец носилки поставили у южного конца ипподрома, довольно близко к воротам в высокой левой башне. Максимус и Калгакус помогли семье выйти, затем слуга занялся громоздкими гирляндами и драпировками тяжёлой церемониальной тоги Баллисты. Носильщики отводили основную толпу, пока они не добрались до ворот. Дальше могли пройти только те, у кого были билеты. Трое членов семьи, Максимус и Калгакус, продолжили путь. В высоком сводчатом проходе под западной трибуной давка становилась всё сильнее. Локти повсюду, невозможно было не столкнуться. Максимус взвалил Исангрима себе на плечо. Джулия шла, укрывшись между тремя мужчинами.

Наконец, они добрались до лестниц, ведущих к местам, отведенным для сенаторов и всадников. Они прошли мимо первой лестницы, одной из тех, что зигзагом поднимались по задней части здания к самому верху трибун. Они остановились на следующем пролете – прямой, широкой лестнице, ведущей через сердце трибуны к середине, у подножия ряда мест, отведенных для высшей элиты. Максимус осторожно поставил Исангрима на ноги между родителями. Калгакус снова поправил тогу Баллисты. Резким движением большого пальца Максимус указал на следующую арку – вход в проход, который шел по земле до самого переднего края трибун – они с Калгакусом были бы совсем рядом, просто там, на местах для бедняков, если бы понадобились.

Максимус замер на несколько мгновений. Калгакус ждал. Максимус наблюдал, как семья поднимается по ступеням: маленький мальчик стоял рядом со своими высокими отцом и матерью, державшими его за руки. Максимус не мог понять преданности своего друга этой женщине. Сам он никогда бы не захотел вести такую домашнюю жизнь. Но он знал, что скорее умрёт, чем позволит причинить вред кому-либо из троих.

Убийца наблюдал, как Максимус и Калгакус развернулись и ушли. Дав им достаточно времени, чтобы расчистить проход, он последовал за ними в зону с сиденьями на уровне земли.

Массивные ряды сенаторских и всаднических тог сияли в утреннем солнце – ослепительно-белая полоса с широкими и узкими пурпурными полосами. Арена всё ещё была переполнена, но угрожающая давка исчезла. Баллиста без труда нашёл свои места. Как обладатель короны муралис, он и его семья были зарезервированы. Они расположились в узких углублениях каменной скамьи, обозначавших границы трёх мест. Баллиста позвала мальчика, взяла напрокат подушки, купила карту скачек, напитки и сладости для Исангрима. Откуда-то из складок своей столы Джулия достала игрушечную колесницу для Исангрима – в цветах Синих.

Они успели как раз вовремя. Раздался оглушительный звук труб, и ворота монументальной арки в северной, закруглённой части ипподрома распахнулись. Как всегда, шествие возглавляла Виктория. Казалось, она парила над своей колесницей на распростёртых крыльях. Громкий, раскатистый лик всех зрителей приветствовал её. Последовавшие за ними изображения богов из слоновой кости были встречены аплодисментами их особых почитателей: Нептуна – моряками, Марса – солдатами, Аполлона и Артемиды – прорицателями и охотниками, Минерву – ремесленниками, Вакха и Цереру – пьяницами и деревенскими жителями, пришедшими в город на день. Венеру и Купидона приветствовали все – кто может быть настолько глуп, чтобы отрицать, что когда-либо испытывал хоть какой-то аспект любви, физический или иной? Аплодисменты достигли крещендо, когда позолоченная колесница ввезла Тихе, Фортуну из Антиоха.

Крики радости стихли, когда изображения богов двинулись по тропе к своим местам на спине, центральном барьере. Монументальные ворота стояли пустыми.

Раздался ещё один громкий звук труб, и появились жрецы императорского культа, неся небольшой алтарь, на котором горел священный огонь императора. Толпа поднялась на ноги. Из пуль, расположенных высоко под навесами, посыпались благовония и лепестки роз. С величественной неторопливостью императорская колесница въехала в цирк. Да здравствует Цезарь! Да здравствует Император Публий Лициний Валериан! Колесница была золотая и инкрустирована драгоценными камнями. Её тащили четверка белоснежных коней, их сбруя была пурпурно-золотой. Да здравствует Валериан, Великий Германик, Отец Отечества, Восстановитель Орбиса. Император стоял неподвижно в колеснице с лавровым венком на голове. Он не смотрел ни налево, ни направо. Он был таким же далёким, но также таким же имманентным и могущественным, как боги, предшествовавшие ему.

Толпа взревела. Да здравствует Теос, бог Валериан!

Баллиста был на ногах вместе с остальными. Как и все остальные военные, и многие другие, он отдавал честь. Он посмотрел вниз на одинокого человека в богато украшенной колеснице. Император был в красных сапогах и пурпурной тоге триумфатора. В отличие от триумфа, в колеснице с ним никого не было, ни раба, который шепнул бы ему на ухо: «Помни, что ты всего лишь смертный».