«Пожалуйста, следуйте за мной, Доминус».

Баллиста проводил Кледония и его слуг взглядом, затем повернулся и последовал за носильщиком.

Войдя в дом, они прошли по мозаике с изображением обнажённого горбуна с невероятно большой эрекцией. Очевидно, владелец арендованного дома был человеком суеверным, опасавшимся зависти соотечественников. Баллиста улыбнулся. Существовало множество и более ужасных гротесков, способных отвести дурной глаз от входной двери, и этот в какой-то степени отражал мысли Баллисты.

В конце длинного тёмного коридора находился открытый двор. Баллиста остановился, выйдя на солнечный свет. Посередине был бассейн, отражавший пятна света на окружающих колоннах. Он заглянул в него. Внизу была ещё одна мозаика. На этот раз изображалась невинная морская жизнь: рыбы, дельфин и осьминог.

Баллиста замешкался. Он оперся на одну из колонн и закрыл глаза. Отражённый солнечный свет играл на его сомкнутых веках. Он чувствовал странную нервозность и неуверенность. Как примет его Джулия? Прошло много времени. Будет ли она всё ещё хотеть его? С тошнотворным чувством он столкнулся со страхом, о котором редко позволял себе думать. Завела ли она любовника? Мораль мегаполиса, не говоря уже о морали императорского двора, не соответствовала его северному воспитанию. Не было смысла здесь задерживаться. Не думай, просто действуй. Почему-то мантра, которой он пользовался, чтобы заставить себя пройти через столько трудностей, казалась здесь совершенно неуместной.

Баллиста открыл глаза и кивнул привратнику, который провел его через двор в глубь дома.

Они пересекли столовую, не заметив мозаики на полу и картин на стенах. Швейцар остановился и открыл двустворчатую дверь в личные покои.

«Домина, ваш муж, Марк Клодий Баллиста». Привратник отступил назад, и Баллиста вошёл в комнату. Дверь за ним закрылась.

Джулия застыла в дальнем конце комнаты. Рядом с ней стояли две служанки, каждая на шаг позади. Она чинно шагнула вперёд.

«Господин». Её голос не выдавал никаких эмоций. Скромно опустив глаза, она была воплощением римской матроны прошлого, встречавшей мужа с войны.

«Домина». Баллиста наклонилась. Джулия подняла голову. Их взгляд встретился. Её взгляд ничего не выражал. Он нежно поцеловал её в губы. Она снова опустила глаза.

«Вы сядете?» Она указала на кушетку. Баллиста сел.

«Хотите выпить?»

Баллиста кивнула. Она велела одной из служанок принести вино и воду, а другой – миску с тёплой водой и полотенца.

Служанки ушли, и тишина затянулась. Джулия не поднимала глаз. Баллиста сидел совершенно неподвижно. Он подавил зевок.

Служанки вернулись. Джулия сказала им, что сама позаботится об удобствах господина. Им следует пойти и убедиться, что ванна нагрета. Служанки снова ушли.

Она смешала стакан вина с водой и подала его Баллисте. Она пододвинула к нему чашу с водой и опустилась на колени. Он отпил. Твёрдыми руками она стянула с него сапоги. Взяв сначала одну, потом другую его ногу, она начала их мыть. Вода попала ему на брюки.

«Они промокают. Тебе стоит их снять», — сказала она. Была ли на её лице тень улыбки, прежде чем она опустила глаза, и длинные чёрные волосы скрыли лицо?

Баллиста встал, спустил нижнее бельё вместе с брюками и переступил через них. Он сел. Она снова начала мыть ему ноги. Напряжение наваливалось на него. Грудь сдавило, ладони стали скользкими от пота.

Джулия подняла взгляд на его лицо и улыбнулась.

Одним движением Баллиста вскочила на ноги. Подхватив её под мышки, он притянул её к себе. Он поцеловал её. Её язык скользнул ему в рот.

Через несколько мгновений она немного отстранилась от него. «Моя семья предупреждала меня об этом, когда выдавала меня замуж за варвара, — что я стану рабыней его ужасных похотей».

Баллиста ухмыльнулась. «Паулла» — он называл её семейным именем, «Малышка», а потом своим собственным ласковым уменьшительным «Пауллула». Она отступила назад и расстегнула тунику, позволив ей соскользнуть на пол. Под ней не было ничего. Её тело выглядело потрясающе красиво. Он наклонился и поцеловал её грудь, облизывая её, и соски напряглись под его языком.

Он выпрямился и посмотрел ей в глаза. «Прошло очень много времени». Она не ответила, но, взяв его за руку, повернулась и повела к кушетке.

«Да, давно не виделись», — сказала она. Её руки отодвинули его тунику. По дороге в Дафну шли и другие путники, но даже спустя всего три дня было приятно избавиться от толп Антиохии.

До Дафны. Максимусу, телохранителю, это показалось странным. Он заметил это, когда они были здесь в прошлом году. Откуда бы местные жители ни отправлялись в пригород, они всегда говорили, что едут в Дафну. Но, конечно, это была довольно приятная поездка. Как только вы проезжали южные ворота города, справа текла река, великий Оронт, а слева начинались разнообразные сады, источники, дома и святилища, скрытые среди рощ. По мере того, как вы шли дальше, и дорога уходила от реки, по обеим сторонам тянулись тенистые виноградники и розарии. И повсюду, с небольшими перерывами, располагались вещи, доставляющие удовольствие такому человеку, как Максимус: бани и гостиницы, и оживлённые девушки вокруг них.

Сначала они ехали бок о бок: трое взрослых на лошадях, а мальчик на пони. Баллиста разговаривала с сыном, но Исангрим не отвечал. Мальчик казался замкнутым, даже угрюмым. Нельзя было ожидать, что, исчезнув из жизни ребёнка больше чем на год, ты сразу же вернёшься. И всё же было неловко. Максимус и греческий секретарь Деметриус отпустили лошадей. Они огляделись в лучах осеннего солнца.

Около полудня с юго-запада, из долины Оронта, подул приятный ветерок. Рукава туник всадников зашуршали на ветру. Мальчик заговорил. Потом ему захотелось поехать с отцом. Всё было в порядке. Исангрим пересел на отцовскую лошадь. Баллиста бросил Максимусу поводья пони. Баллиста побежал рысью. Мальчик, крепко прижавшись к спине отца, смеялся.

У пони был хитрый и злобный нрав. Когда их остановили, он попытался подкрасться к лошади Максимуса и укусить её. Хибернец вонзил сапог ему в плечо. Пони взглянул на ногу мужчины и оскалил жёлтые зубы, но, передумав, отступил. Максимус наклонился вперёд и поиграл с ушами своего скакуна.

«Эй, Грекулюс, маленький грек, выходи оттуда. Они скоро скроются из виду». Максимус знал, что Деметрий, как и весь его народ, предпочитает, чтобы его называли эллином, а не греком, и тем более не греком, но ему хотелось подразнить мальчика.

«Они скроются из виду, говорю вам». На самом деле Баллиста и его сын были на пару сотен шагов впереди.

Деметрий вышел из небольшого придорожного святилища. Максимусу он показался нелепо юным. И выглядел счастливым. Это было хорошо. Он редко выглядел счастливым. Даже используя подставку для коня, греческий юноша с трудом забрался в седло. Он был никудышным наездником.

«Жители Антиохии, должно быть, одни из самых богобоязненных в мире», — сказал Деметрий.

Максимус посмотрел на него с сомнением. Это была не их общая репутация, и он мог придумать только одну причину, по которой две девушки у последней таверны, мимо которой они прошли, могли встать на колени.

«Куда ни глянь, везде мольбы к богам», — улыбнулся Деметрий. «Помнишь, как-то раз, когда мы въезжали в Беройские ворота, я показывал тебе талисман, установленный когда-то святым человеком Аполлонием Тианским для защиты от северного ветра?»

Максимус утвердительно хмыкнул.

«А близ дворца находится талисман, установленный мудрецом Деборием против землетрясений?»

«Вы имеете в виду статую Посейдона, в которую ударила молния?»

«Вот этот самый», — улыбнулся греческий юноша. «А тот, что в омфалосе, тот, что поставил Аблакон для защиты от наводнений?»

«Ммм», сказал Максимус.

«Ну вот, я нашёл ещё одно сооружение, созданное святым Аполлонием. Это сооружение защищает от скорпионов», — обрадовался Деметрий.

«Разве не может человек с немилосердным умом счесть всё это ужаснейшим суеверием?» — вопрос жителя Хиберниана сопровождался вопросительным взглядом.

Греческий юноша рассмеялся: «О да, всегда важно отличать истинную религию от низменных суеверий».

«Тебе следует знать, мальчик», — подумал Максимус.

«И действительно, здешний плебс, как и немытый простолюдин повсюду, — жертва самых невежественных суеверий. Например, в театре есть замечательная статуя музы Каллиопы в образе Тихе Антиохийской. Вы никогда не поверите, что, по мнению плебса, эта статуя изображает…»

Деметрий болтал без умолку, пока они рысью догоняли Баллисту и его сына. Максимус позволил своим мыслям блуждать. Хорошо, что греческий юноша счастлив. Он сильно страдал во время их бегства после падения Ареты: голод, усталость, но прежде всего страх. Греческий секретарь не был от природы приспособлен к жизни, полной приключений. На самом деле, он казался совершенно неприспособленным к любой жизни, кроме жизни учёного досуга. И уж точно он не был приспособлен к жизни раба. Он часто казался несчастным, что показалось Максимусу странным. Если ты родился в рабстве, как сказал Деметрий, ты, конечно же, привыкнешь к этому, потому что тебе, конечно же, не с чем сравнивать.

«Видите ли, самые низменные суеверия заражают плебс, словно болезнь», — Деметрий был в полном восторге. «Приведу вам ещё один пример…»

По правде говоря, если кто-то и находил муки рабства особенно острыми, так это сам Максимус. Он уже был воином, когда попал в плен во время набега племени в родной Гибернии. Его продали римлянам, чтобы он сражался на Арене, сначала как боксёр, а потом как гладиатор. Это было не самое лучшее время. Но потом Баллиста взяла его в телохранители, и всё стало лучше. В каком-то смысле сейчас всё стало лучше, чем было бы, если бы его не взяли в плен. В любом случае, ему пришлось бы сражаться — и это было хорошо: это было его умением и удовольствием. А здесь, в Империуме, награда была лучше: большее разнообразие алкоголя и женщин.

Максимус опустил глаза, проходя мимо путника, разглядывавшего копыто своего хромого осла. Деметрий всё ещё говорил.

В любом случае, подумал Максимус, вот он, долг. Много лет назад, в Африке, Баллиста спасла Максимусу жизнь. Максимус не мог и думать о его свободе, пока не выплатит долг. Баллиста продолжала предлагать Максимусу свободу, но хибернец не мог принять её. Максимус понимал, что должен отплатить той же монетой, должен чётко и недвусмысленно спасти жизнь Баллисты, прежде чем думать о свободе.

Они догнали Баллисту и Исангрима. Прямо перед ними возвышался серо-зелёный горбатый пик. Они поднялись на небольшой подъём, и справа от них открылась пышная лесистая долина. Похоже, это были прекрасные места для охоты. Они приближались к Дафне.

Деметрий радостно захлопал в ладоши и сказал, что все они благословенны. По обочинам дороги тянулись трактиры и лавки, в основном продававшие еду или сувениры. Ещё не наступило время полуденного сна, сиесты. Несмотря на ветерок, погода была тёплой. Столы у трактиров были полны людей, которые доедали обед или играли в кости.

Они провели лошадей мимо общественных бань и Олимпийского стадиона, прежде чем добрались до высокой кипарисовой рощи, священного сердца Дафны. Спешившись, они заплатили паре уличных мальчишек за присмотр за их лошадьми. Ещё больше монет хватило, чтобы нанять местного проводника.

Их вели по тенистым тропинкам. Воздух был полон пения птиц и шума кипарисов, колышущихся на ветру. В воздухе витали приятные ароматы, слаще специй.

Сначала проводник остановился у одного особенно высокого кипариса, стоявшего отдельно от остальных. Он рассказал им историю об ассирийском юноше Кипарисе, который случайно застрелил своего любимого оленя. Его горе было столь велико, что боги сжалились над ним и превратили его в этот самый кипарис.

Даже Деметрий, казалось, не был впечатлён этим. Почувствовав, что слушатели не слушают его, проводник быстро двинулся дальше.

Затем он привёл их к корявому лавровому дереву. Он рассказал им о страсти бога Аполлона к горной нимфе Дафне, о его неустанном преследовании, о её стремительном полёте, о моменте пленения, о её отчаянной мольбе к Матери-Земле и о её чудесном превращении в лавровое дерево перед ними.

Хотя эту историю в целом считали гораздо лучше — и Максимус, более того, был весьма взволнован при мысли о погоне, — она, похоже, снова не завоевала всеобщего доверия. Деметрий театральным шёпотом указал, что действие этой истории обычно происходит в материковой Греции, либо в Фессалии, либо в Аркадии.

Наконец проводник привёл их к источникам Аполлона. Они вызвали гораздо более восторженный отклик. Водопады каскадами ниспадали со скалы. Журчащие воды направлялись в полукруглые бассейны и заводи. Ручьи текли по обе стороны от храма Аполлона.

Все гости, за исключением Максима, вошли в храм и восхитились огромной статуей бога — волосы и лавровый венок были позолочены, глаза сделаны из огромных фиолетовых камней, — которая тремя годами ранее, после того как персы разграбили и сожгли Антиохию, заставила Шапура выбросить свой факел и оставить Дафну нетронутой.

Максимус стоял снаружи. Хиберниец не был склонен беспокоить богов, но даже он осознавал, что в этом месте было что-то особенное. Возможно, граница между человеком и сверхъестественным здесь была особенно тонкой. Что бы это ни было, от этого волосы на затылке вставали дыбом. Он огляделся. Ничего не было видно и слышно, кроме воды, деревьев и воркования голубей высоко на фронтоне храма.

Увидев всё, что хотел, Баллиста дал жрецам немного денег для жертвоприношения и покинул рощу. Мальчишки, присматривавшие за лошадьми, привели отряд в трактир, где, по их словам, им подадут хороший обед даже в столь поздний час. Баллиста подумал, что это, вероятно, родственники трактирщика или что он платит им небольшую плату за каждого приведённого ими клиента. Но трактир оказался отличным. Виноградные лозы были сплетены на шпалерах, создавая приятную столовую на открытом воздухе с видом на далёкую равнину Оронта. Посоветовавшись с остальными, Баллиста заказал им еду: салат из артишоков и кровяной колбасы, а затем молочного поросёнка.