Они остановились совсем рядом со священным огнем.

— Марк Клодий Баллиста, Дукс Рипей, командующий берегами реки, Вир Эгрегиус, рыцарь Рима. Голос аббата Адмиссионибуса был благоговейным, но хорошо раздавался.

Валериан оставался неподвижен, его взгляд был по-прежнему устремлен вдаль.

По знаку Кледония Баллиста подошла к подножию ступеней и совершила проскинезу (поклонение). Надеясь, что его нежелание не было заметно, северянин опустился на колени, а затем распростерся во весь рост на полу.

Валериан по-прежнему не смотрел на него. Но через некоторое время император протянул руку. Баллиста поднялся на ноги и, поклонившись, поцеловал протянутое ему тяжёлое золотое кольцо с камнем, огранённым в виде орла.

Наконец император взглянул на стоявшего перед ним человека. Тонкие, изящные листья золотого венка зашелестели.

— Аве, Марк Клодий Баллиста, carissime Dux Ripae, мой дорогой командующий берегов реки.

Баллиста взглянула на императора. Выдающийся подбородок, пухлые щеки и шея. Редкие, тщательно подстриженные усы и бакенбарды обрамляли сжатый рот, глаза, лишенные тепла. Слово «carissime» никогда ещё не было более формальным.

Император посмотрел на Баллисту. Северянин посмотрел на императора. Римлянин бы отвёл взгляд, почтительно опустил бы глаза. Баллиста, будь он проклят, если бы собирался отвести взгляд. Пылинки лениво двигались в солнечном свете.

Наконец пожилой император кивнул, как бы подтверждая что-то самому себе, и заговорил.

«Марк Клодий Баллиста, расскажи священному консилиуму о том, что с тобой случилось, и о том, что ты сделал. Выступай».

Баллиста осторожно отступил на несколько шагов назад, остановившись прямо перед низким алтарём императорского огня. Кледоний слился с фоном. Баллиста был один посреди зала. Он прекрасно осознавал присутствие членов консилиума, сидевших по обе стороны, но всё своё внимание сосредоточил на старике на возвышенном троне.

Что со мной случилось! Никто лучше тебя не знает, что со мной случилось. Ты и твой сын предали меня. Дали мне ложные обещания и отправили на смерть. Ублюдок! Баллиста слегка покачнулся. У него кружилась голова. Он понимал, что должен взять себя в руки. Он начал говорить.

Прошлой осенью, следуя указаниям, данным мне императорами Валерианом и Галлиеном, я отправился в город Арету на реке Евфрат. Я прибыл за тринадцать дней до декабрьских календ. На следующий день начались сезонные дожди. Зимой я готовил оборону города. Сасанидские персы пришли в апреле, когда для их коней была трава, и не было дождя, который мог бы намочить их луки. Их возглавлял сам Шапур, царь царей.

Слабый шелест, похожий на дрожь, пробежал по консилиуму при упоминании о величайшем враге Рима, восточном варваре, имевшем наглость претендовать на равенство с римским владыкой мира.

«Сасаниды атаковали стены сначала осадными башнями, а затем огромным тараном. Оба раза мы отбросили их. Многие из людей Шапура погибли. Равнина перед городом превратилась в склеп».

Баллиста замолчал, борясь с усталостью и пытаясь привести в порядок свои воспоминания.

«Сасаниды построили осадный вал, чтобы перекинуть его через наши стены. Мы его обрушили. Они подорвали участок городской стены и одну из башен, но наши земляные валы удержали оборону».

Баллиста глубоко вздохнула.

«Шапур приказал провести последний штурм. Он провалился, как и предыдущие. А потом… а потом, той ночью, город был предан».

Консилиум шумно вздохнул. Даже император невольно наклонился вперёд. Баллиста не стал дожидаться неизбежного вопроса.

«Христиане. Христиане были предателями».

Раздался тихий гул голосов. Валериан бросил многозначительный взгляд на одного из своих советников – на кого именно? Возможно, на Макриана? – и снова кивнул, словно что-то ему подтвердилось.

Нарастающий гул голосов стих, словно погасшая лампа, когда в поле зрения появился силентариус.

Император откинулся на спинку трона, приняв подобающую ему величественную неподвижность. Через некоторое время он заговорил.

«Город пал, и ты здесь», — голос императора был нейтрален.

Баллиста почувствовал, как в нём поднимается горячий поток гнева. «С несколькими товарищами я выбрался из города. В моём мандате ничего не говорилось, что я должен там умереть».

Валериан не выдал никакого ответа, но члены консилиума по обе стороны ещё больше затихли. Баллиста устал и был зол, но понимал, что должен быть очень осторожен, иначе его слова всё равно приведут к казни. Все ждали дальнейших слов императора. Воля императора была законом. Его приговор не подлежал обжалованию. Будучи римским гражданином, Баллиста имел преимущество: его обезглавили, а не прибили к кресту.

«Наша природа милосердна. Мы исполнены милосердия, снисходительности. Пусть никто не думает, что мы когда-либо прикажем казнить кого-либо из наших подданных. Мы не восточные деспоты, вроде Шапура Персидского, стремящегося поработить мир, а оплот и воплощение libertas, свободы». По консилиуму пронесся одобрительный гул. «У кого есть вопросы к Dux Ripae?» — Валериан махнул рукой.

Баллиста вполоборота обернулся. Человек, поднявшийся, чтобы заговорить, показался мне знакомым, когда Баллиста вошла в зал для аудиенций. Эти длинные, искусно завитые волосы, короткая, аккуратно подстриженная борода с выбившимся на кончике хохолком… Всеотец, если бы я не был таким уставшим, я бы узнал этого человека.

«Что случилось с моим братом?»

Баллиста тупо смотрел. В голове у него было пусто.

«Мой брат, командир легионерского отряда в Арете, мой брат, Марк Ацилий Глабрион».

Воспоминания нахлынули на Баллисту. Он раздумывал, как сказать то, что ему нужно было сказать.

«Мой брат?» — Голос был напряженным и нетерпеливым.

«Твой брат… твой брат пал смертью героя. Персы настигали нас. Твой брат сказал, что задержит их. Он сказал, что, подобно Горацию, удержит мост. Никто из нас не ушёл бы без его жертвы. Он пал смертью, достойной патрицианского рода Рима, достойной Ацилиев Глабрионов. Герой».

Последовала пауза.

«Ты бросил его умирать», — в голосе патриция слышалась неприкрытая ярость. «Такой наглый варвар, как ты, бросил римского патриция умирать. Ты бросил его на произвол судьбы, а сам убежал». Гнев заглушил слова молодого аристократа.

«Это был его выбор. Он сам вызвался. Я ему не приказывал». Баллиста не собирался позволять издеваться над собой избалованному, избалованному отродью римской знати.

«Ты, варварский ублюдок. Ты заплатишь за смерть моего брата. Я, Гай Ацилий Глабрион, клянусь богами подземными».

Молодой патриций хотел бы сказать больше и уже двинулся к Баллисте, когда появились двое силентариев и, не говоря ни слова, отвели его обратно на место.

«Если нет других вопросов?» — пронзили мысли всех слова императора. «Арета пала. Персам открыт путь в Северную Месопотамию, в Каппадокию. Смутное время вернулось. Снова, как и три года назад, открыт путь для Шапура — в Сирию, сюда, в Антиохию, в сердце нашей империи. Надвигается ожесточённая война. Каждый из нас может втайне обдумать значение новостей, принесённых герцогом Рипа. Мы встретимся снова через четыре дня в десятом часу вечера после цирка. Консилиум завершён».

Император встал, и все остальные пали ниц, когда он вышел.

Грядёт жестокая война, подумал Баллиста. Когда он снова встретится с Шапуром, он не поддастся. Он не позволит снова предать себя.

Когда они поднялись на ноги, Кледоний быстро взял Баллисту за руку и вывел его из зала аудиенций.

Снаружи, на солнце, автобус Admissionibus поддерживал их на некоторой скорости в направлении главных ворот.

«Впечатляет, Баллиста, весьма впечатляет, даже по твоим меркам. Ты вернулся при императорском дворе меньше чем за утро и уже нажил себе двух невероятно опасных новых врагов». Кледоний поудобнее сжал руку северянина.

«Сначала вы наживаете врага в лице Макриана, комиса Ларгиционума, одного из самых богатых и могущественных людей империи. У которого два предприимчивых и опасных сына. Затем, не довольствуясь этим, вы умудряетесь заставить Гая Ацилия Глабриона, волевого представителя едва ли не самой знатной семьи империи, поклясться отомстить вам. Весьма впечатляет».

Баллиста пожал плечами. Он решил, что сейчас не время рассказывать Кледонию о Видерике и боранах — да и враги они были не из новых…

«К счастью для вас», сказал Кледоний, ведя Баллисту через большой двор, «к большому счастью для вас, некоторые из моих слуг находятся за воротами с оседланными лошадьми».

«Что?» — Баллиста остановился от удивления. «Ты предлагаешь мне уехать из города? Что — спрятаться или бежать за границу?»

Длинное лицо Кледония расплылось в широкой улыбке. «Нет. Я просто подумал, что в твоём положении на лошадях тебе будет легче добраться до конца города, чтобы увидеть жену. Ты же знал, что она здесь, в Антиохии?»

II

«А это и есть Утопитель Осла». Слова Кледония лишь поверхностно запечатлелись в мыслях Баллисты. По правде говоря, ничто не проникло глубже с тех пор, как аб Адмисибус сказал, что жена северянина находится в городе.

«В Антиохии наводнения — серьёзная проблема в сезон дождей. С ноября по март, а в некоторые годы и в апреле, на горе Сильпий обрушиваются сильные ливни, и вода заливает город. Любой овраг превращается в внезапное наводнение — река Пармениос — самая сильная, поэтому местные жители называют её «утопителем ослов».

Зачем он мне это говорит? – подумал Баллиста. В прошлом году он провёл неделю в Антиохии. Джулия здесь. Исангрим, мой прекрасный сын здесь. С ужасным содроганием Баллиста понял, что просто предположил, что Исангрим будет с Джулией. Он не спросил. Всеотец, Глубокий Капюшон, Длинная Борода, Исполняющий Желания, пусть мой сын будет здесь.

«Во времена правления Тиберия у них был маг по имени Аблаккон, создавший талисман от наводнений. Они очень гордятся им, хотя, похоже, особой пользы от него нет».

Конечно, Кледонию совершенно не следовало знать, что Баллиста провела неделю в Антиохии. Как выглядит Исангрим? Какого он сейчас роста? Баллиста видела его тринадцать месяцев и двадцать два дня назад. Сейчас ему, должно быть, четыре с половиной года. Всеотец, Одноглазый, Ужасный, пусть мальчик узнает меня.

Кледоний всё ещё говорил: «Там, наверху, видишь…»

А Джулия… Как она будет выглядеть? Баллиста представил себе чёрные — очень чёрные — глаза, оливковую кожу, чёрные волосы, ниспадающие на плечи. Джулия — дочь древнего рода римских сенаторов, вышедшая замуж за варвара, дипломата-заложника, ставшего римским офицером, — как она встретит его? Он подумал о её высокой, но округлой фигуре, упругой груди, округлых бёдрах. Больше года без женщины; Всеотец, он хотел её.

«…Железные Ворота, сложная система шлюзов». Почувствовав, что Баллиста отвлеклась, Кледоний слегка растерялся. «Я подумал, что вам, как военному инженеру, это может быть интересно».

«Нет, извини, это очень интересно». «Я могу добавить это к водяным часам во дворце как еще один образец гидравлической инженерии для изучения, пока император решает мою судьбу», — кисло подумала Баллиста.

Они повернули коней мимо храма Зевса, выехали из омфалоса, «пупа» города, на главную улицу. Большая улица Тиберия и Ирода с колоннадой тянулась примерно на две мили через весь город. Неудивительно, что в городе с населением в четверть миллиона человек она была переполнена. Бесчисленные киоски теснились между колоннами по обеим сторонам. В них размещалось ошеломляющее разнообразие торговцев: зеленщики, ювелиры, каменщики, парикмахеры, ткачи, парфюмеры, продавцы сыра, уксуса, инжира и дров. Баллиста изучал хижины с крышами из хвороста. Он не мог заметить никакого порядка в их расположении. Более респектабельные ремесла, серебряных дел мастера и пекари, теснились рядом с сапожниками и трактирщиками.

Кледоний обернулся. Его длинное, перекошенное лицо улыбалось. «Говорят, что каждый держится за свою смолу, как Одиссей держался за дикую смоковницу над пещерой чудовища Харибды».

Баллиста задумалась об этом. Поэзия Гомера была в ходу среди элиты империи, её использование было общеимперским символом статуса. «Значит ли это, что эти места слишком прибыльны, чтобы их потерять, или что, потеряв их, они погрузятся в пучину крайней нищеты?»

Лицо Кледония не изменилось; оно продолжало улыбаться открытой, простодушной улыбкой, но он бросил острый взгляд на Баллисту. Этого варвара было легко недооценить. Никогда ещё, весь в грязи и крови, он не выглядел так, как все представляли себе здоровенного, глупого северянина. Было слишком легко забыть, что его привезли в империю подростком и он воспитывался при императорском дворе. Кледоний подумал, что только глупец мог бы без причины нажить себе врага из этого человека.

«Слева от нас находится главный театр. Там находится замечательная статуя музы Каллиопы в образе Тихе, Фортуны Антиохийской». Аб Адмистрибус возобновил свою успокаивающую болтовню. «Некоторые из невежественных местных жителей думают…»

Через некоторое время они свернули налево, в переулок, ведущий к подножию горы Сильпий. Вскоре они оказались в самом сердце жилого района Эпифания: по обе стороны возвышались добротные дома из известняка и базальта. Лошади вытянули шеи и осторожно ступали по мере того, как улица становилась всё круче. Над всем этим возвышался крутой склон горы.

Они проехали мимо храма Диониса, и Кледоний остановился перед большим городским домом. Длинную глухую стену дома прерывали ворота, обрамлённые двумя колоннами из импортного мрамора. Появился привратник.

«Передайте госпоже Юлии, что ее муж вернулся», — сказал Кледоний.

На мгновение носильщик, казалось, растерялся, глядя на небольшую кавалькаду. Легким жестом Кледоний указал на Баллисту. Носильщик ловко подошел и взял под уздцы лошадь Баллисты, пока северянин спешивался.

«Добро пожаловать домой, господин». Привратник поклонился. По-видимому, это был либо нанятый местный житель, либо недавно прибывший. Пока Баллиста благодарил и прощался с Кледонием, привратник приказал мальчику сбегать к доминус и сообщить о радостном событии.