Валериан холодно оглядел мятежников. По правде говоря, старик никогда не был трусом. Он попытался усмирить их взглядом. Не вышло. Встретимся. Встретимся.

Седовласый император повернулся к персидскому посланнику. Тот ответил на латыни: «Передай своему государю, что будет так, как он просит. Я встречусь с ним через полчаса между армиями». Валериан отвернулся. Подозвав к себе только Цензорина и Квиета, он резко отпустил остальных членов комита августа.

XXXI

Баллиста возвращался к Турпио и остальным, когда услышал топот приближающихся лошадей. Он остановился и обернулся. Квиетус резко остановил коня так близко, что Баллисте пришлось поспешно отступить, чтобы не упасть. Остальные три всадника окружили северянина. Это были арабы. Они держали наготове короткие копья. Все они были украшены жёлто-синим символом Анаму – четырёхлепестковым цветком. Они эффективно заслоняли Баллисту от окружавших их войск на склоне холма.

«Возьми своего коня. Тебе оказана честь быть одним из пяти членов Комитета, которые поедут с Августом. Твой друг Турпио тоже идёт». Маленькие, прикрытые мешочками глаза Квиетуса светились злобным торжеством.

Баллиста подошёл ближе. Арабы подняли копья. Баллиста остановился. Он хрипло произнёс: «Мы выполним приказ, и будем готовы к любому приказу».

Явно разгневанный безэмоциональностью северянина, Квайетус наклонился вперёд. «Мы будем готовы к любому приказу», — насмешливо сказал он. «Ты, невежественный кусок варварского дерьма. Слабость и высокомерие твоего рода привели к тому, что ты всегда готов исполнить любой приказ моего отца. Сам того не осознавая, ты исполнял его волю, словно самый преданный раб».

Баллиста ничего не сказала.

Гордыня и ненависть Квиета к северянину заставляли его продолжать: «Ты сделал то, чего он хотел, ещё в Эфесе. Твоя слабость лишила тебя мужества, помешала тебе убить христианскую мерзость и открыла путь моему назначению».

Баллиста по-прежнему не отреагировала.

«Разве ты не задумывался, почему тебя отозвали в эту экспедицию? Мой отец знал, что твоя заносчивость всегда заставит тебя выступать против его советов на императорском консилиуме. И кто может лучше склонить этого старого дурака Валериана к мудрым словам его самого верного друга, Comes Sacrarum Largitionum, чем опальный, возможно, нелояльный варвар, утверждающий обратное? Каждый раз, когда ты говорил, ты всё плотнее задвигал крышку на саркофаг Валериана». Квиетус фыркнул с невеселым смехом. «Если, конечно, Шапур не использует его голову как реквизит и не бросит его тело собакам».

«Твой отец и его приспешники довели императора и его армию до катастрофы, — Баллиста постарался говорить ровно. — Утешает то, что ты пойдёшь на дно вместе с нами».

Теперь смех Квиета был искренним: «О, ты, как всегда, дезинформирован, мой варварский друг. Только что мы с Цензорином получили от мудрейшего императора приказ отправиться в Самосату и сообщить моему отцу, как обстоят дела с армией на поле боя».

«Персы убьют вас обоих прежде, чем вы выберетесь из долины».

«О боже, опять тебя дезинформировали. Всё это подстроил господин этих людей. Даже среди арабов Анаму невероятно находчив. Во время разговора Валериана с Шапуром достаточно крика Переса-Шапура, и сасанидские патрули отступят, пропустив небольшой отряд всадников римской армии беспрепятственно. Мы должны быть в Самосате к завтраку».

«Никто не признает вас и вашего брата императорами. Западная армия у сына Валериана, Галлиена, и у него хорошие полководцы. Он убьёт вас обоих, и вашего отца-козлоносца».

Квиет пожал плечами. «Поскольку франки, готы и остальные твои волосатые сородичи буйствуют на северных границах, полагаю, он будет довольно занят. А теперь, хотя я и получаю огромное удовольствие от нашей беседы, мне действительно пора идти. Завтрак в Самосате. Интересно, что получают пленные в персидском лагере?»

«Я иду как посланник».

«Хм, да, в прошлый раз это тебя спасло. Интересно, спасёт ли это снова? Царь царей, возможно, не питает особой любви к человеку, который сжёг трупы своих преданных зороастрийцев в Цирцезии. Теперь я даже рад, что убийца, которого я нанял в Эдессе, оказался таким же неумелым, как и тот, что в Антиохии. В любом случае, мне действительно пора». Квиетус слегка развернул коня. «Когда я вернусь в Антиохию, я передам привет твоей жене».

Прежде чем северянин успел двинуться дальше, наконечники копий арабов уперлись ему в грудь.

Баллиста крикнула вслед отступающему Квиетусу: «Однажды, может быть, не скоро, но однажды я убью тебя».

Квиет не ответил. Когда он отошёл на некоторое расстояние, арабы поскакали за ним.

Баллиста повернулся и побежал в другую сторону. Баллиста добрался до своих людей. Не желая привлекать к себе внимания, он перешёл на шаг. Они собрались вокруг. «Садитесь, ребята, мы уходим. Тихо. Не хотим привлекать к себе внимания».

Когда восемь оставшихся далматинских воинов отправились собирать снаряжение, Баллиста велел Турпио и его семье остаться. «Турпио, нам с тобой выпала неприятная честь ехать с Валерианом на переговоры. Мы пойдём безоружными».

Турпио взглянул на северянина, на мгновение его лицо застыло, затем он кивнул и отвернулся.

«Максимус, ты никогда не любил своего коня. Ты возьмёшь Бледного Коня».

Хиберниец промолчал. Калгак и Деметрий тоже. Они молча пристегнули коней. Перепроверив подпруги на коне Максимуса, Баллиста порылся в седельных сумках. Он нашёл папку с документами. Жестом подозвав остальных, он заговорил так, чтобы его голос не разносился за их спинами: «Калгак, ты будешь главным. Пока мы с Турпио пойдём к Валериану, ты отведёшь мальчиков к южному краю холма. Сделай это как можно тише. Когда увидишь, что императорский отряд отправляется на состязание, перейди периметр. Сомневаюсь, что кто-то попытается тебя остановить. Если это случится, тебе придётся что-то придумать. Скажи, что у тебя есть секретный приказ. Выйдя из строя, обойди дальнюю сторону холма. Скачи на север, к Евфрату. Сасанидским патрулям приказано пропустить небольшой отряд римской конницы, который назовёт пароль: Пероз-Шапур. Они ожидают только одну группу всадников, так что, возможно, придётся проложить себе путь. Но Максимус говорит по-персидски, и он хибернец. Никто не улыбнулся этой попытке пошутить. «Если всё пройдёт хорошо, ты должен добраться до Самосаты к вечеру».

«Ты считаешь, что переговоры с Шапуром — ловушка», — сказал Калгак.

Баллиста кивнула.

«Ты должен рассказать об этом императору», — сказал Деметрий.

«Может быть, я и так поступаю, но это бесполезно. Он меня не послушает».

Максимус выглядел озадаченным. «Тогда ты должен поехать с нами. Мы уже выбирались из плохих мест».

«Не в этот раз. Император меня ждёт. Если я не появлюсь, начнут обыск. Никто из нас не уйдёт. Может быть, со мной всё будет в порядке, если нас не казнят прямо сейчас. Я хорошо говорю по-персидски. Возможно, я ещё буду полезен Царю Царей».

Баллиста открыл футляр с документами. Он достал три запечатанных свитка папируса и раздал по одному каждому. «Документы об освобождении. Совершенно законно. Я оформил их давным-давно в Антиохии. Ваша свобода».

Деметрий не выдержал. Он упал на колени, взял руку Баллисты и поцеловал её. «Спасибо. Спасибо, Кириос».

Баллиста поднял его, расцеловал в обе щеки и обнял. «Не увлекайся слишком сильно. Римляне сочтут тебя моим вольноотпущенником, и ты всё ещё должен мне всякие почести».

Никто из мужчин не пошевелился. «Пора идти», — сказал Баллиста.

Максимус бросил папирус на землю. «Я не заберу это и не оставлю тебя». Он выглядел очень рассерженным.

Баллиста поднял папирус. Он засунул его за воротник кольчуги хибернианца. «Забирай его и уходи».

«Какого хрена я такое делаю».

«Что ты за хрень несёшь?» Баллиста притянул Максимуса к себе. Он прошептал ему на ухо: «Мальчики. Ты им нужен больше, чем я. Когда доберёшься до Самосаты, отправляйся в Антиохию. Позаботься об Исангриме и Дернхельме так же, как ты заботился обо мне».

Максимус плакал. Он не мог говорить. Он кивнул. Баллиста почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. Он крепко сжал хибернианца, поцеловал его, а затем отстранил на расстояние вытянутой руки. «И позаботься о Бледном Коне. Я люблю это животное. Если с ним что-нибудь случится, я тебя убью, чёрт возьми».

«Я умру, прежде чем позволю кому-либо причинить вред вашим мальчикам».

'Я знаю это.'

Баллиста повернулся к Калгаку. Он расстегнул пояс с мечом и передал его ему, после чего они обнялись. «Передай весть моему отцу на севере, — сказал Баллиста. — Я постараюсь вернуться».

Уродливое старческое лицо исказилось в нежной улыбке. «Конечно, ты вернёшься. Как фальшивая монета, ты всегда возвращаешься».

Турпио подвёл коня. «Пора отправляться». Баллиста и Турпио молча ехали по выжженному склону холма. Публий Лициний Валериан, Пий Феликс, император римлян, сидел на своём спокойном коне. С непокрытой головой старик смотрел на врага. Остальные ждали позади него.

«Владыка», — сказал Баллиста. Престарелый император смотрел на него, не обращая на него внимания. «Владыка, я сражался за тебя при Сполетии, когда ты взошёл на трон. Я служу тебе почти семь лет».

Тяжелое старческое лицо посмотрело на Баллисту. «Ты плохо себя проявил в Эфесе».

«Господин, эти переговоры — ловушка».

Валериан устало провёл рукой по лицу. «Вполне возможно. Но что ещё? Армия не может идти дальше — Сасаниды перебьют нас на равнине. Она не может оставаться здесь без воды и еды».

«Господин, если мы продержимся до ночи, то сможем попытаться прорваться на север».

Валериан покачал головой. «Эти люди этого не потерпят».

«У вас всё ещё больше сотни всадников, остатки Equites Singulares и ещё несколько человек. Мы можем попытаться пробиться».

«Нам никогда не добраться до реки», — горько рассмеялся старик. «Мои люди могут взбунтоваться, но я их не брошу. К тому же, этот милый мальчик Квиетус говорит мне, что Шапур — цивилизованный человек для варвара — большой любитель Еврипида. Мы должны поговорить с ним. Возможно, нам удастся договориться о безопасном проходе для армии. Остаётся только одно. Пойдём».

Баллиста больше ничего не сказала. Говорить было нечего.

Они ехали колоннами по двое: Валериана сопровождал префект претория Сукцессиан, затем аб Адмиссибус Кледоний и командир сингулярных всадников Аврелиан. Турпио и Баллиста замыкали шествие.

Дно долины казалось очень широким и совершенно пустынным. Они не успели отойти далеко, как со склона холма, где их ждали Сасаниды, раздался ликование. Позади них воцарилась тишина.

Полдюжины всадников отделились от персидской орды и скакали вниз по склону. В центре стояла безошибочно узнаваемая фигура в пурпурно-белом одеянии, с развевающимися за спиной лентами и высокой золотой короной на голове — славный сын дома Сасанидов, Царь Царей во всём своём величии.

Восточные всадники преодолели расстояние в мгновение ока. Шапур остановил своего нисейского жеребца перед Валерианом. Остальные персы рассредоточились вокруг римлян.

Никто не проронил ни слова. Воцарилась тишина. Ветер снова поднялся. Он принёс запах гари. Маленькие пылевые вихри кружились под копытами лошадей.

Тёмные, подведённые тушью глаза Шапура внимательно изучали седовласого Валериана. Наконец Царь Царей улыбнулся, почти любезно. «Кто это с белым гребнем, что возглавляет авангард армии?» Он заговорил по-гречески. «Ты именно такой, каким мне тебя и предсказывали».

Баллиста направил коня в сторону императора. Путь ему преградил лорд Сурен, восседавший на другом огромном чёрном нисейском жеребце.

«Шапур, сын Ардашира, — сказал Валериан также по-гречески, — сегодня благоприятный день».

«Подозреваю, скорее для меня, чем для тебя», — в смехе Шапура слышалось искреннее веселье.

«Первая встреча императора Рима и царя из дома Сасанидов. Есть о чём поговорить».

Шапур покачал головой, и жемчужные серьги в его ушах закачались. «Должен сказать тебе, старик, время слов прошло».

Нисейский жеребец рванулся вперёд. С грацией прирождённого наездника Шапур наклонился и схватил Валериана за запястья. Он потянул их кверху, почти вырывая старого императора из седла.

Баллиста ударил его пятками. Испугавшись огромного коня Сурена, преграждающего ему путь, конь северянина отказался. Баллиста упал вперёд, потеряв равновесие. Закованные в кольчугу пальцы Сурена впились ему в горло. Пальцы Баллисты отчаянно пытались вцепиться в лицо перса. Они вцепились ему в бороду. Он потянул. Сцепившись, двое мужчин боролись.

Перекрывая шум, раздался голос Шапура: «Валериан, император Рима, я собственными руками беру тебя в плен».

Через плечо Сурена Баллиста видел, как на них устремляется сасанидская конница. Рядом встал на дыбы конь. Сукцессиан упал на землю, под топот копыт.

Пальцы на горле душили Баллисту. Он не мог дышать. Зрение затуманилось. Персидская конница наступала со всех сторон.

«Сдавайтесь, дети мои», — голос Валериана дрогнул, — «сдавайтесь».

Баллиста перестала сопротивляться. Лорд Сурен отпустил хватку на горле. Северянин поднял взгляд. Император перехватил его взгляд. Валериан слегка покачал головой и произнёс с бесконечной печалью: «Я был глупцом. Я усомнился в твоей преданности и проигнорировал твой совет. И вот дошло до этого». Сасаниды воздвигли золотой трон на холме напротив остатков римской армии. Сидя там, Шапур находился в тени зонтика. Могущественные вельможи империи Сасанидов расположились по обе стороны от него. Это были высокие мужчины. Они стояли гордо, безупречно одетые, положив руки на рукояти своих длинных кавалерийских мечей. Над всеми ними трещал на ветру Драфш-и-Кавьян.

Шестеро римлян стояли, грязные, со связанными руками, ожидая под безжалостным солнцем. Среди знатных людей, у самого трона, Баллиста узнал лорда Сурена. Чуть дальше – нарядные синие одежды предателя Анаму, расшитые нежными жёлтыми четырёхлепестковыми цветами. В стороне стояли маги и священные костры. Баллиста с трепетом заметил, что жрецы Мазды поставили горшки, чтобы они кипели над огнём. Воспоминание о судьбе римских пленников в Арете было в нём сильны. Кипящее оливковое масло плеснуло ему в глаза: ужасный способ умереть. Северянин с трудом подавил нарастающую панику.