«Доминус». Камилл набросал приветствие Валериану. Трибун VI Галликана выглядел утомленным. — Анаму ушел.

«Скорее всего», быстро сказал Квайетус, «он просто разведывает обстановку».

«Нет, он ушел», — резко ответил Камилл.

«Как может...»

«Доминус, — прервал его префект претория, — у нас есть более неотложное дело». Сукцессиан указал на восток.

Солнце поднималось над вершиной холма. Горизонт, казалось, дрогнул, пришел в движение. Не в силах говорить, римляне с ужасом смотрели на происходящее. Солнце поднималось все выше, вырисовывая силуэты сплошной черной массы сасанидской конницы. Всадники заполнили горизонт. Золотые лучи блестели на наконечниках их копий и шлемах. Яркие цвета вспыхивали на знаменах над их головами.

«Боги внизу», — пробормотал Валериан.

Все огляделись. Римская армия находилась в широкой горной долине, где-то между Эдессой и рекой Евфрат. Никто не знал, где именно. После хаоса ночного марша они окончательно заблудились. Дно долины было голым, если не считать островков колючего кустарника. Долина была окружена холмами.

С восточного холма раздался одинокий трубный звук. Его чистый звук эхом разносился в тихом утреннем воздухе. Затем, с тошнотворной неизбежностью, раздался ответ. Один раз, два, три. С юга, запада, севера раздались трубы. На всех окрестных холмах ряд за рядом выстраивались вражеские ряды. По римскому войску пробежал ропот тревоги.

«Что мы сделали, чтобы боги покинули нас?» — голос Валериана звучал старым, побежденным.

«Господин», — вкрадчиво произнес голос Квайетуса, — «ты должен вести с ними переговоры».

Тяжёлая серебряная голова императора продолжала смотреть на восточных. Лицо его застыло. Он расправил плечи. «Император под ружьём не ведёт переговоров. Сукцессиан, пусть лёгкая пехота прикроет нашу колонну. Комиты, мы идём на север».

Баллиста побежал обратно к своим людям. Пока он проверял подпруги Бледного Коня, по бокам от него выстроилась небольшая группа месопотамских лучников. Он сел в седло, и они двинулись в путь.

Усталые воины осаждённой полевой армии двинулись дальше. Ждать пришлось недолго. Громыхал грозный, знакомый барабанный бой, разносясь по долине. Жители востока воззвали к Мазде, моля его о победе. Тысячи сасанидских конных лучников мчались вниз по склонам. Их кони пожирали землю. Вскоре они настигли римлян.

Воздух наполнился ужасающим грохотом тысяч острых как бритва наконечников стрел. Баллиста видел, как они градом обрушились на передовых конников. Лошади вставали на дыбы и падали. Люди падали с седел. Бледный Конь шарахнулся, когда мимо его носа просвистел снаряд. Баллиста успокоил его и сосредоточился на щите, чтобы отвести острия от своего любимого животного. Справа от северянина Максимус, держа щит в правой руке, делал то же самое со своим конем.

Наконечники стрел с грохотом врезались в липовое дерево большого круглого щита Баллисты. Он оглянулся на Деметрия. «Скоро — у них скоро кончатся стрелы». Молодой грек улыбнулся в ответ. Бум — наконечник стрелы наполовину пробил щит Баллисты. Остриё звякнуло о золотое кольцо, подаренное ему по возвращении из Цирцезия. Он сломал древко.

Римская лёгкая пехота делала всё, что могла, но её безнадёжно превосходили числом. Вскоре Бледный Конь уже перешагивал через убитых и раненых. Центурион лежал у обочины тропы; стрела сжала его бёдра. Он поднял пояс с деньгами, предлагая его любому, кто готов ему помочь, и слёзы текли по его лицу, словно моля о помощи. Никто даже не вырвался из строя, чтобы убить и ограбить его.

Ливень стрел ослаб. Персы стихли. В римских рядах раздался слабый лик, но затем он затих и сменился стоном. На горизонте виднелись безошибочно узнаваемые силуэты навьюченных верблюдов. Даже Деметрий, должно быть, понял, что происходит, когда Сасаниды подъехали к ним, схватили тюк и пришпорили римлян. У восточных воинов стрелы не иссякнут. Предусмотрительность Царя Царей позаботилась об этом. Снова обрушился шквал стрел.

Они продолжали брести по долине слёз. Время потеряло всякий смысл. Острые шипы в кустарнике терзали их ноги, впивались в копыта лошадей. Кровь на песке. Крики раненых звучали жалобно в ушах римлян. Они устали, голодны, их рты были горькими, как алоэ. Солнце стояло высоко в небе. Облака пыли затмевали его. Жара была невыносимой.

То тут, то там обезумевшие от горя люди бросались на врага. Сасаниды отступали. Они позволяли им бежать, неистовствуя, а затем расстреливали их, и в их телах трепетала дюжина стрел.

Так больше продолжаться не могло. Дисциплина и отчаяние не могли больше сдерживать остатки армии. Передали приказ направиться к одинокому холму справа. Там они и задержатся.

Римские отряды развернулись, спотыкаясь, продвигались по равнине. Сасаниды удвоили усилия. Они ехали совсем близко, стреляя в упор и рубя отставших длинными прямыми мечами.

Каким-то образом римляне добрались до холма. Несмотря на страдания, дисциплина большинства ещё держалась. Они образовали периметр, сомкнув щиты. Это не принесло облегчения. Персы немного отступили, но римляне на холме расположились, словно солдаты на ярусах театра. Они стояли плотнее, чем на марше, и их было трудно не заметить. У римской лёгкой пехоты давно закончились метательные снаряды. Лишь немногие из них были достаточно сильны, чтобы суетиться, подхватывая летящие стрелы.

Чуть выше по склону стоял Баллиста, держа под уздцы Бледного Коня. Он развернул мерина лицом к врагу и прикрыл головы обоих щитом. Четверо из двенадцати далматинцев погибли, но из остальных только старый Калгакус получил серьёзную рану: уродливую рану на руке.

Усталые, жаждущие, отчаявшиеся, большинство римлян опустились на колени. Баллиста взглянул туда, где всё ещё развевался императорский штандарт. Огромный пурпурный флаг с иронической лихостью развевался на сильном южном ветру. Под ним, в окружении преторианских щитов, сидел Валериан, обхватив голову руками.

Стон раздался со склона холма, словно когда в цирке терпит крушение любимая упряжка колесниц. Шквал стрел, казалось, стих. Баллиста выглянул из-за щита. Небольшой отряд легионеров оказался отрезанным от противника на равнине. Их было, вероятно, около двухсот. Они сгрудились в «черепахах», полностью окружённые персидской лёгкой кавалерией. Выстрелы с самого близкого расстояния стрелы пробивали щиты. Люди быстро падали. Легионеры толкали и тащили своих убитых, образуя невысокую баррикаду у своих ног.

Темп барабанов изменился. Лёгкая кавалерия ускакала прочь. Вокруг запертого отряда открылось широкое пространство. Пустырь из низких колючих кустов, отработанных снарядов, брошенного оборудования, разбросанных тел. Барабаны смолкли. Над равниной повисла тишина, затем все взгляды обратились к дальнему склону холма, где забил один барабан.

Над горизонтом появилось огромное прямоугольное знамя. Оно было жёлто-красно-фиолетовым и увенчано золотым шаром: Драфш-и-Кавьян, боевым штандартом дома Сасанидов. Под знаменем ехал одинокий всадник на белом коне, одетый в пурпур и белое. Царь царей прибыл, чтобы увидеть его триумф.

Барабанная дробь сменилась на двойную. Сквозь пыль, окутавшую равнину, плотный строй всадников медленно двигался к изолированному римскому отряду. Это была не лёгкая кавалерия; это были грозные клибанарии. Закованные в кольчуги и стальные пластины, ехавшие колено к колену, под плотным рядом длинных пик, люди и лошади казались единой массой. Очертания изменились, когда пики опустились. Рыцари Мазды перешли на рысь. Земля дрожала под копытами их коней.

В черепахе, стоявшей перед клибанариями, появились трещины. Головы высунулись, в ужасе уставившись на них, а затем отпрянули. Это было бы почти смешно, если бы не было так трагично. Клибанарии перешли на галоп. Первый римлянин отбросил щит, повернулся и побежал. За ним последовал ещё один, затем ещё один. Черепаха начала терять форму. Сасаниды понеслись галопом. Черепаха распалась. Все, кроме одной крошечной группы легионеров, бежали. До основной армии на холме оставалось не менее трёхсот шагов. У них не было шансов.

Волна клибанариев обрушилась на горстку легионеров, всё ещё удерживавших позиции. Они бросились в погоню за беглецами.

Наблюдая за происходящим, Баллиста вспомнил полузабытые строки Платона: «Война — высшая — или худшая? — форма охоты».

По всей равнине ныряли и ударяли огромные пики. Острая сталь пронзала спины убегающих врагов. Закованные в броню лица клибанариев были холодны и бесстрастны, как статуи.

Всё закончилось в считанные мгновения. Потянулся новый след из трупов. Клибанарии вернулись, чтобы окружить небольшую группу легионеров, всё ещё вооружённых.

Из перестроившихся рядов клибанариев выделился высокий, стройный воин в роскошных шелках поверх доспехов. За ним следовал знаменосец, несший яркое знамя с изображением дикого зверя – тигра или какой-то другой крупной кошки. Баллиста уже видел его раньше. Персидский юноша Багоас указал на него во время осады Ареты. Он был одним из сыновей Шапура. Баллиста не мог вспомнить, кем именно.

Сасанидский принц не останавливался, пока не оказался всего лишь на расстоянии меча от кучки легионеров. Он поклонился в седле, приложил пальцы к губам и послал воздушный поцелуй. Затем он сделал жест. Ряды клибанариев расступились. Появилась дорога, ведущая к римскому войску на холме. Одинокий всадник жестом велел легионерам двигаться.

Немного поколебавшись, небольшая группа выживших двинулась дальше. Нераненых было не больше двадцати. Они тащили за собой ещё, наверное, дюжину не смертельно раненых. Они несли оружие. Над ними развевался орёл легиона.

Сначала тихо, затем громче, Сасаниды запели, когда римляне проходили сквозь их ряды. Некоторые клибанарии откинули маски, чтобы лучше было слышно.

«Боги преисподние», — прошептал Деметрий на ухо Баллисте. «Что это за жестокий восточный трюк?»

«Никакого обмана. Они восхваляют храбрость этих людей. Они поют, что они воины, сыновья воинов».

Выжившие добрались до римских рядов. Стена щитов раскрылась. Баллиста был рад видеть, как трибун Камилл возглавляет остатки VI Галликского легиона.

На холме загремел большой барабан. По всей долине остальные подхватили ритм. Сасаниды, клибанарии и лёгкая кавалерия развернулись и ускакали прочь.

Деметрий схватил Баллисту за руку. «Это всё? Всё кончено? Они нас пощадят?» — Молодой грек не мог скрыть отчаянной надежды в голосе.

Баллиста похлопал его по плечу. «Боюсь, что нет. Они собираются пообедать».

К сожалению, Баллиста оказался прав лишь отчасти. Большой отряд лёгкой кавалерии Сасанидов выехал к югу от холма и спешился. Вскоре из сухих зарослей поднялись первые струйки дыма. Восточные воины снова вскочили в седла и поскакали прочь. Сильный южный ветер сместил линию огня в сторону римлян.

Оставив раненых Калгака, Деметрия и двух далматинских воинов охранять своих лошадей, Баллиста повёл остальных, спотыкаясь и спускаясь с холма, к линии щитов. Он позвал стоявших рядом центурионов, прося их о помощи. Они проигнорировали его.

Кустарник был сухим и жёстким. Его трудно было рубить мечами. Шипы рвали мягкие кожаные перчатки Баллисты, резала ему руки, царапала голые предплечья. Подняв взгляд, он с облегчением увидел, что Камилл вывел часть своих оставшихся людей. Офицеры призывали другие отряды присоединиться.

Дым клубился к ним, сухие кусты трещали, огонь приближался. Работа была медленной и мучительной. Спина Баллисты болела невыносимо. Рукоять меча была скользкой от крови. Он чувствовал жар огня на лице.

«Хватит». Рука Максимуса легла на плечо Баллисты. Огонь был всего в нескольких шагах, но между ними была узкая огневая прогалина. Северянин последовал за остальными.

Для римлян полуденная трапеза была жалким занятием. Они сидели на земле. У многих не было ни еды, ни питья. Максимус раздал по кругу немного вяленого мяса. Во рту у Баллисты пересохло, и они не могли его жевать. Они разделили остатки воды. Баллиста, за исключением одного глотка, который он продержал во рту как можно дольше, отдал свой Бледному Коню. Затем он заставил себя съесть жёсткие куски мяса. Копоть оседала, ещё больше пачкая и без того грязную римскую одежду и доспехи. Дым бил им в лицо, скрежеща глазами, сбивая дыхание. Люди топали и били копытами там, где тлеющие угли, разносимые ветром, разжигали небольшие пожары. Оставшиеся лошади недовольно переминались с ноги на ногу.

Сасаниды жили куда веселее. На холмах звучала музыка, даже танцы. Они пели – не хвалебные гимны, а застольные песни. Некоторые из них насмехались над римлянами, размахивая бурдюками с питьём, хлебом и мясом.

Наконец, пока восточные воины занимались своими лошадьми, одинокий всадник отделился от группы под Драфш-и-Кавьяном. Он направился вниз по противоположному склону. Достигнув дна долины, он пустился в галоп. За ним развевались разноцветные вымпелы. Этого человека Баллиста узнала по осаде Арете. Это был лорд Сурен.

Спросив Турпио, не возражает ли он остаться с людьми, Баллиста пересёк холм и встал позади Валериана. Медленно собрались комиты августа. Квиетус был последним, до самого последнего момента настойчиво перешептываясь с несколькими центурионами.

Сурен держал над головой лук с ненатянутой тетивой. Когда до римского строя оставалось всего два шага, он остановил коня, гарцуя. Он снял шлем и повесил его на луку седла. Он был накрашен, его лицо сияло чистой, почти женской красотой, но когда он говорил, его голос был мужественным, воинственным.

«Шапур, царь царей, владыка всего, что он видит, хочет поговорить с Валерианом», — Сурен говорил по-гречески. «Шапур выедет навстречу Валериану на открытое пространство между армиями. Каждого будут сопровождать пять человек. Никто не должен быть вооружён».

На склоне холма воцарилась гробовая тишина. Расправив плечи, Валериан шагнул вперёд. «Римский император не прибежит на зов варвара».

Вокруг императора послышался ропот. Затем солдаты начали стучать оружием по щитам. Раздались первые крики: «Встречайте его!», «Вы ожидаете, что мы будем сражаться с ним, но не смеете даже заговорить с ним!», «Старый трус, встречайте его!» Офицеры выкрикивали приказы, перечисляли имена. Это не помогло. Крики исходили от тех, с кем Квиетус шептался. Встречайте его! Встречайте его!